Она приподняла бровь.

— Это как же?

— А вот так, — я с хищной улыбкой пошёл к ней через комнату. — Гоняла верного слугу через весь дом. Дерзила. Издевалась. По моему разумению, за такое положено наказание.

До неё дошло быстро. В глазах зажегся шальной огонёк.

— Наказание? — протянула она, отступая на полшага и явно наслаждаясь игрой. — Мне? Да ты никак умом тронулся, боярин. Я же могу велеть тебя на конюшне высечь!

— Меня? Своего верного воеводу? — Я покачал головой. — Не посмеешь.

— Может, и не посмею, — она вздёрнула подбородок, но отступила ещё на полшага, и в этом отступлении приглашения было больше, чем во всех её словах. — И что же за наказание ты удумал… холоп?

— «Ах, вот даже как? Холоп! Ну, держись!» — подумал я.

Я взял её за подбородок, наклонился к самому уху и объяснил.

Секунды три она соображала, о чём речь. Я почти слышал, как в этой умной голове проворачиваются жернова. А потом до неё дошло, и она вспыхнула.

— Ты что… — задохнулась она и перешла на яростный шёпот. — Ты хочешь, чтобы Великая княгиня брала в рот⁈

Я нагло посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты и сама знаешь ответ.

— Да за такие слова… — она ткнула меня кулачком в грудь, — тебя четвертовать мало!

— Возможно, — согласился я. — Но сперва наказание, ты примешь его!

Она прищурилась и, мне кажется, она не могла понять серьёзно ли я говорю или же шучу.

Она некоторое время серьёзно смотрела на меня. А потом тихо зашипела. Обзывалась холопом, варваром, сулила мне поруб и плаху, поминала вечную опалу. Кулачок её при этом так и лежал у меня на груди, и никуда она от меня не отходила.

Но, как оказалось, всё это было прелюдия. И стоило мне положить руку на её плечо и слегка надавить, она подчинилась. Села на колени, и потянулась к моим штанам. Я перехватил её руки.

— Думаю, это нам ни к чему, — и стянул с неё сорочку.

Я смотрел на неё сверху, и на её лице легко читалось неверие тому, что происходит. Но могу дать голову на отсечение, ей это нравилось. Она снова потянулась к штанам и, развязав узел, занялась делом.

Неумело… это я понял почти сразу. Судя по всему, в её жизни такое случалось впервые. Покойный муж, надо думать, о подобном и помыслить не смел.

— «Блин, нашёл о ком вспоминать в такой момент!» — мысленно отругал я себя.

Я посмотрел вниз, и в тот момент самолюбие, эго, наглость, тщеславие… я испытывал эти непривычные для себя ощущения. Ну, плюс ещё одно, более телесное…

Но сам факт, что Я ДЕЛАЮ ЭТО С ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕЙ ВСЕЯ РУСИ… заводил.

Тщеславие — грех… каюсь. Но, Господи, до чего же сладкий.

Потом были и другие наказания, и в какой-то момент стало уже не разобрать, кто кого наказывает. А под утро, когда она задремала у меня на плече, я медленно выбрался из кровати и ушёл досыпать к себе, пока дом не проснулся.

Но закон подлости он и в Африке закон подлости. У лестницы мне попалась Нува с кувшином. Поклонилась и посмотрела так красноречиво, что стало понятно, она всё поняла.

— Господин хорошо отдохнул? — спросила она без единой лишней ноты.

— Прекрасно. А тебе как спалось?

— Хотелось бы также прекрасно, как и тебе, господин, — ответила она и пошла дальше, оставив меня думать, что она хотела сказать, и не было ли в её словах намёка…

В общем, я сделал вид, что не расслышал. Как бы мне не хотелось попробовать экзотики… но это уже будет перебор. Тем более, что к Нуве, кроме дружеских чувств, я ничего не испытывал.

На третий день, как я и говорил, Мария Борисовна с сыном и Ильдаром отправилась в Кремль.

Я поехал с ними, ведь на этот же день была назначена аудиенция Олельковичу. Всё уже было обговорено, взвешено и решено. Литвин, при всём том, что человеком он оказался порядочным и толковым, получит отказ. И на руку Марии Борисовны, и на всё прочее, о чём он там мечтал, глядя на неё за столом.

А вот со вторым его делом выходило интереснее.

С Хасаном я решил рискнуть.