Дакейра — разведчик, наблюдатель, воин. Не исследователь. Обычно она просто передаёт отчёты, чтобы их анализировали те, кто это умеет. Но сейчас отчёты уходят в пустоту. Луна молчит.

В последний раз ей прислали шаблонный ответ: «Продолжайте наблюдение». Это значит: разбирайся сама.

И она обращается к Дайлену.

Это рискованно. Разрешать ему думать — всегда риск. Но если они не поймут, как работают Отражения, завтра может не быть.

Она понимает это в тот момент, когда приходит к нему со своей просьбой и успевает заметить трактат о вербовке Унн, который он тут же прячет под другими книгами.

Он сидит за столом, окружённым стопками книг. Когда она входит, он резко захлопывает одну из них — пальцы дрожат, взгляд на миг становится пустым: Зеркало пытается пробиться наружу. Но потом он улыбается, слишком широко, и забрасывает книгу под манускрипты, будто это случайная вещь.

Дакейра ничего с этим не делает. Бездействие в отношении Зеркала уже начинает входить у неё в привычку.

Каждый раз, когда он так смотрит, она чувствует холод вдоль позвоночника и задаётся вопросом: перед ней — Дайлен или Раб? И если это Раб, то где тогда настоящий Дайлен?

Она просто садится рядом с ним как ни в чём не бывало, закидывает ногу на ногу и, бережно взяв его руки в свои ладони, принимается объяснять, в чём задача. Её пальцы слегка сжимают его запястья — не приказ, не контроль, а тихий сигнал: «Я здесь. Я вижу тебя. И я не злюсь. Никогда на тебя не злюсь».

— Мне нужно знать кое-что... Я хочу понять, чего добивается Орден, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти мягко. — Кто они? Они слишком вовремя появились в Ядре.

В закутке библиотеки пахнет пылью и воском. За окном шумит ветер, а где-то вдали раздаётся гул — то ли машины Трантора, то ли стон самой планеты.

Он смотрит на неё, и в его глазах мелькает что-то неуловимое. Её ладони всё ещё лежат на его руках — тех самых, что могут разорвать реальность. Тех самых, в сознание которых она вместе с другими уннами вживила Зеркало — матрицу, способную создать любую личность. Личность Раба, беспрекословно подчиняющегося приказам.

Она вспоминает процесс «перевоспитания»: как он кричал, как сопротивлялся... он никогда не умолял. Тогда она была уверена — это необходимо. Теперь же сомнения разъедают её изнутри: правильно ли они поступили? Что осталось от Дайлена? И что, если Зеркало уже поглотило его целиком?

— Ты... — начинает он, но осекается. На мгновение в его взгляде проступает что-то глубокое, почти забытое. Но затем маска возвращается на место. — Я изучу вопрос, — говорит он ровным, безэмоциональным голосом. — Как прикажете, Тень Луны.

Её пальцы на его руках чуть подрагивают. Ей хочется сказать: «Не как прикажете. Как ты сам считаешь нужным». Но она молчит. Вместо этого она мягко, почти незаметно, проводит большим пальцем по его запястью — последний, безмолвный знак: «Я всё ещё здесь. Я всё ещё вижу тебя».

Дайлен волшебно реагирует на её руки. Это не входило в программу, но её прикосновения на него действуют сродни гипнозу. Так что прямо сейчас Дакейра даже задаётся вопросом: если бы она прикасалась к нему чаще, возможно, не было бы ни этих книг, ни этих сомнений?

Через пару дней она возвращается, чтобы узнать новости. Он по уши завален фолиантами и кристаллами, глаза красные от напряжения, пальцы дрожат над очередной страницей. Она видит, как он балансирует на грани — между собой и Зеркалом, между усталостью и одержимостью.

Ей приходится физически поднять его на ноги и утащить в таверну.

В таверне пахнет жареным мясом и хмельным настоем. Где-то смеются, где-то спорят, а в углу скрипит старая скрипка. Она усаживает его за стол, наливает кружку тёплого отвара и говорит:

— Ты не машина. Тебе нужно отдыхать.

— Я ещё не закончил, — бормочет он, но не вырывается. Его руки холодны, а кожа бледнее обычного.

Она смотрит на него и понимает: если он не остановится, Зеркало может не выдержать. А она не готова потерять того, кто ещё остаётся под этой маской. Того, кто нуждается в её прикосновениях не как в приказе, а как в напоминании: он всё ещё человек.

Дайлен любит выпить. И поскольку теперь они всегда ночуют в одной и той же гостинице, не составляет труда договориться о поставках нормального вина, которое бы ему нравилось.

Каждый раз, когда он делает глоток, его глаза загораются — не от алкоголя, а от редкого ощущения, что о нём кто-то подумал. Это не приказ, не эксперимент. Просто забота.

Конечно, Зеркалу не нужно об этом знать. Но разве держать оружие в хороших ножнах — не долг каждого воина? Она убеждает себя, что это часть её миссии: поддерживать его работоспособность. Но где-то на краю сознания мелькает мысль: «А если это не только миссия?»

Его глаза уже немного рассеяны, как лист на воде — то фокусируются, то уплывают вдаль. Он постоянно льнёт к плечу Дакейры, и в этом прикосновении нет ни вызова, ни игры — только тихая просьба: «Не отпускай».

Когда она решает, что на сегодня хватит, и, не обращая внимания на посвистывания девочек за столом, уводит его в свою комнату, в коридоре пахнет воском и старыми коврами, а его пальцы скользят по её руке, будто ищут опору.

В спальне полумрак, лишь лампа бросает янтарный свет на его лицо. Дайлен пытается её соблазнить, хотя едва держится на ногах. Его движения неловкие, но в них — отчаянная попытка вернуть себе хоть каплю контроля. Или просто почувствовать, что он ещё существует.

Каким бы сиятельным он ни выглядел внешне, внутри него зудит неутолимая боль — дефицит внимания и любви. Он готов на всё, чтобы засыпать эту дыру песком, но ничто никогда не помогает по-настоящему.

Она не уверена, что это нормально, потому что в этом сексе не было бы никакого практического смысла — ничего, чем должно руководствоваться Зеркало. Но в его глазах — не приказ, а мольба. И она понимает: это не соблазнение. Это крик о том, чтобы его увидели, признали, почувствовали.

Дакейра позволяет ему медленно расстёгивать пуговицы на её блузке, следя за тем, как его пальцы дрожат от напряжения и желания. Позволяет встать на колени, ощущая тепло его дыхания на своей коже. Позволяет умоляюще смотреть на неё снизу вверх.

И в этот момент ей кажется, что Зеркало отступает — хотя бы на миг. Прежде чем, насладившись его ртом, она опускает его на простыни, словно боясь сломать, и сжимает его бёдра своими, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.

После он спит спокойно, и его лицо расслаблено, как у ребёнка. Она смотрит на него и думает: «Если это слабость, то почему она кажется такой правильной?»

В коридоре тихо, лишь где-то далеко смеются гости таверны, а она всё не может отвести взгляд от его спокойного дыхания. И в этой тишине она осознаёт: его жажда близости — не слабость, а самая человеческая часть его существа, та, что выжила вопреки всему.