Няня наша, Авдотья Степановна, передала мне и брату множество рассказов о прошлом нашей семьи; о том, как жили некогда в наследственном нашем поместье Беседах, и так сытно жили все, баре и мужики, что, по няниным словам, "корочки хлебной на зубах ни <у>кого не бывало" -- один мякиш пшеничный; о том, как, по приказу моего прапрадеда, генерал-аншефа Федора Лукича Древлянинова, крепостной его землемер Никишка Холчев прямую дорогу от Парижа до самых Бесед вымерял, чтоб прапрадеду, страстному парижелюбцу, точно знать меру своего грустного российского отдаления от стольного града Вольтерова; о том, как пленные французы в двенадцатом году на то были употреблены у нас в Беседах прадедом моим Патрикием Федоровичем, чтоб свергать с каменных постаментов мраморные кумиры Вольтера, Дидерота и иных вольнолюбивых кощунников, всюду наставленные в парке прапрадедом, и называлось это действие "свержением двунадесяти языков"; о том, как похищена была прабабушка Анна Львовна прадедом от ее отца, сурового очаковского маиора, который от самого великого Суворова удостоен был прозвища: "барабанье ухо" -- так чуток был маиор на самомалейшую воинскую тревогу, -- обо всем этом и о многом, многом другом любила нам рассказывать няня, доживая свой век с седым котом Мишенькой на антресолях с неизменно цветущими геранями на окнах, с вышитым шелками и бисером "Ричардом Львиное сердце" на стене, -- но никогда ничего не рассказывала она о трех лицах из нашего дома: о деде, генерале Патрикие Патрикиевиче, о бабушке, жене его Фаине Власьевне, и о любимом их слуге -- "кукольщике" Григории. О них троих няня, несмотря на все наши просьбы, молчала накрепко, словно их никогда и не было, и даже сердилась, когда к ней приставали с просьбами рассказать о них. Однажды она молвила даже: "Ну, чего пристали? У меня и слова о них нет". -- "А почему нет?" -- "А потому, что черного слова на языке не держу". И замолчала -- точно замком свой рот заперла. В другой раз ответила еще крепче: "У меня о сих трех язык не говорун". -- "А почему не говорун?" -- "А потому, что сказка не велика: жили три беса -- и люди из леса". Ничего мы не понимали. Но однажды другой стих нашел на няню -- это было незадолго до ее смерти. Она сидела в кресле -- маленькая, чистенькая, беленькая -- и, как четки в слабеющих руках, перебирала бусинку за бусинкой все прошлое, -- и как от четок бусинку оторвать: все рассыпятся, -- так не могла она на этот раз оторвать от прошлого тех черных бусинок, к которым прежде и прикоснуться не хотела руками, и перебрала перед нами, на этот раз, бусинка за бусинкой -- все свои четки целиком, ни одной не пропуская, ни одной не обрывая... И так мы узнали, что у тех троих -- у дедушки Патрикия Патрикиевича, у бабушки Фаины Власьевны и любимого их слуги "кукольщика" Григорья -- у всех троих было по бесу, у каждого свой бес с особой напастью.

 Няня перебрала три черные бусинки прошлого -- и так вошла в наш семейный летописец, который выпало нам на долю вести, история о трех бесах. Она записана здесь так, как рассказала ее няня, но не ее языком: наш язык немощнее, худосочнее, бедней ее языка, и нечего нам и пытаться примениться к его меткости, прихватить его сил, набраться его красочной гущины, этого словесного здоровья, тайна которого нами утеряна навсегда и безвозвратно. Остается нам только не лукавить перед прошлым и быть простыми писцами его неумолкших речей и еле слышимых слов.