Мы сидели за столом и ломали головы. Мы — это мой временный начальник Гриша Коротун и я. Нам только что дали ответственное задание и срок для его исполнения — пять дней. Времени было в обрез, но это нас не смущало, потому что мы твердо решили хоть все пять суток не спать, а задание выполнить.

В срок мы его не выполнили, но я, пожалуй, слишком забегаю вперед. Лучше рассказывать по порядку.

Я проходил тогда свою студенческую практику. Нас, студентов четвертого курса юридического факультета, сделали на время помощниками следователей, чтобы выяснить, пошла ли нам теория впрок.

Следователь, к которому меня прикрепили, уехал в командировку, и тогда, чтобы не терять времени даром, меня поставили под начало Гриши Коротуна. Гриша и сам был практикантом, только рангом повыше: он уже окончил юридическую школу.

Он рвался в бой и требовал самых сложных и опасных поручений. Ни сложных, ни опасных в тот момент не было, и Грише приходилось довольствоваться делами весьма тоскливыми. На этот раз его еще и «унизили», дав в помощники меня, словно он сам, без помощи какого-то студента, не мог справиться с делом, ясным ему как дважды два.

— Послушай, — сказал он, едва мы познакомились. — У меня сейчас всего одно завалящее дельце, в котором и мне-то нечего делать. Так что я даже не знаю, чем тебя занять. Вообще, можешь ходить в кино и делать что хочешь, я тебя не держу. Но если уж ты такой сознательный, в чем я, конечно, очень сомневаюсь, потому что сам был студентом, будешь получать задания по мере надобности. Или нет, садись лучше сразу за стол, бери карандаш и бумагу, я тебе продиктую свой план расследования и потом послушаю, что ты мне на этот счет скажешь интересного…

Что сказать интересного про неинтересное дело? Предвкушая месяцы практики, я мечтал о загадочных и запутанных преступлениях, о поединках с коварным врагом, о головоломках, которым позавидовал бы сам Шерлок Холмс. Вместо этого мне подсунули какую-то ерундовую кражу телефонных трубок.

Я выразил Грише свое сочувствие. Его обида была мне понятна.

Но Гриша, как видно, был не из тех, кто любит, чтобы с ним соглашались. Забыв все, о чем говорил еще несколько минут назад, он с жаром стал уверять меня, что дела важнее и интересней, чем это, трудно даже придумать.

— Семнадцать трубок!.. — кричал он, бегая по комнате и натыкаясь на стулья. — Ты представляешь себе, что это такое — украсть семнадцать телефонных трубок?!. Подсчитай, какой ущерб для государства. Это раз. Сколько людей лишено возможности говорить по телефону? Ведь трубки-то срезаны у автоматов, а каждым автоматом знаешь сколько народу пользуется!.. Если даже в час по десять человек, подсчитай, сколько получается. Это два. Дальше: чуть ли не каждый день срезается по трубке. Если мы будем сидеть сложа руки, город останется без автоматов. Это три. Тебе мало?

Я слушал Гришу, но думал вовсе не о трубках, а о том, что, если я буду Грише всегда возражать, наше дело действительно станет интереснее самых интересных и мы закончим его точно в назначенный срок. Во всяком случае, не пожалеем, что оно нам досталось.

— Ладно, — сказал Гриша, — хватит болтать. Давай работать.

Мы сели за стол и стали ломать головы.

В деле было всего несколько листиков — милицейские рапорты и письма управления телефонной сети с просьбой «найти виновных и предотвратить новые преступления». И найти и предотвратить должны были мы с Гришей. А мы не знали, с чего начать.

Гриша притащил огромную карту города — он решил узнать точно район, в котором орудует преступник, и ограничить тем самым место поисков.

Но выяснилось, что ограничивать нечего. Нанесенные мною на карту крестики, которыми мы обозначали места кражи, оказались разбросанными по разным районам, отделенным друг от друга многими километрами. Наверно, преступник предвидел Гришин замысел и поэтому каждый раз отправлялся на промысел в новое место. А может, это была целая шайка, имевшая повсюду своих агентов, — Гриша высказал и такое предположение.

— Не мелковато ли для шайки? — спросил я, чтобы позлить Гришу. — Подумаешь, семнадцать телефонных трубок…

— Как это «подумаешь»!.. — взорвался Гриша. — Я тебе уже объяснил, что это такое — семнадцать трубок. И потом — может, они нас на них просто испытывают. Не разоблачим — перейдут к другим кражам, покрупнее.

Так мы спорили три дня подряд, а дело меж тем не двигалось с места. Мы колдовали над картой, язвили друг над другом, придумывали версию за версией, так что их хватило бы на две дюжины детективных рассказов. А преступник, решив, как видно, над нами посмеяться, срезал очередную трубку у нас под носом — метрах в трехстах от того дома, в котором мы с Гришей обсуждали наш план.

Терпение у нас лопнуло: мы двинулись в путь. С нами пошли еще два милиционера.

Будка телефона-автомата на углу двух переулков сверкала свежей краской шоколадного цвета. На нее было любо-дорого смотреть. Мы посмотрели… А потом, прихватив дверь снизу за выступающий над порогом край (чтобы не загубить следы), Гриша осторожно отворил ее.

— Как ты думаешь, — спросил он, — когда человек, желающий позвонить, откроет дверь и увидит аппарат без трубки, станет ли он заходить в кабину?

— Думаю, нет, — сказал я. — А что?

— А то, что если после кражи сюда никто не заходил, то в кабине могут оказаться кое-какие интересующие нас следы. Ты ведь помнишь, что в нашем деле нет мелочей. Любой пустячок может пригодиться. Так что давай смотреть в оба.

У Гриши был с собой специальный следственный чемодан — целая переносная лаборатория. Среди прочего богатства там есть и фотоаппарат — мы им сфотографировали пол кабины.

Я думаю, не так уж трудно догадаться, зачем нужно было снимать этот малосимпатичный пейзаж. Хотя пол был изрядно заслежен, хотя рваные очертания одного ботинка перечеркивали контуры другого, все же на сильно увеличенном фотоснимке мы смогли потом разобрать довольно отчетливо некоторые самые свежие следы. Пока они нам еще ничего не говорили, но в свое время могли что-нибудь и сказать.

Трофеи наши были небогаты: кроме снимка заслеженного пола, мы уносили с собой лишь тонюсенький волосок, который прилип к проволочке, торчащей из оборванного шнура. Этого немого свидетеля Гриша разыскал с помощью сильной лупы и двух фонарей. Что это за волос и имеет ли он хоть какое-нибудь отношение к нашему делу — этого, конечно, никто знать не мог. Но поскольку при розыске преступников мелочей действительно не бывает, мы бережно, с величайшей осторожностью запаковали этот волосок в надежде, что и он обретет голос.

Потом мы перекусили острыми щипчиками жалкий остаток шнура, чтобы отправить его в криминалистическую лабораторию, и вернулись на «базу». Отослав на экспертизу шнур и волос, а фотопленку — в проявку, мы тотчас отправились навестить другие будки. Хотя время наверняка уничтожило немалую часть следов, кое-что мы еще надеялись застать.

Словом, через два дня, когда уже истекали последние часы установленного для нас срока, мы еще были страшно далеки от цели. И все-таки…

И все-таки у нас в руках было целое богатство, и мы предвкушали сладость победы.

Во-первых, эксперты сообщили нам, что все трубки срезаны ножом одного типа, скорее всего перочинным. На некоторых шнурах нож оставил ясно видимые зазубрины.

Во-вторых, на восемнадцати фотоснимках, запечатлевших пол в телефонных кабинах, обнаружились три одинаковых следа. Это были следы небольшого мальчишеского ботинка с правой ноги. Ботинок имел характерные детали: стершийся каблук, набойка на носке и криво забитый (очевидно, при починке) гвоздь в подошве.

В-третьих, из десятков отпечатков пальцев — отпечатков, которые мы «сняли» с поверхности автоматов, с дверных ручек и стенок кабин, — нашлись два одинаковых. А мы точно знали, что одинаковые отпечатки пальцев могут быть оставлены только одним и тем же человеком: людей с одинаковыми пальцевыми узорами не существует, это доказано наукой совершенно точно.

И наконец, в-четвертых, волос оказался тонкой шерстяной нитью, употребляемой для изготовления варежек. Очевидно, варежка зацепилась за проволочку и лишилась одной ниточки. Такую же ниточку мы нашли в другой будке — она там примерзла к стеклу. Экспертиза подтвердила, что эти ниточки абсолютно одинаковы по химическому составу, по окраске, по структуре, по толщине. Практически это означало, что они от одной варежки. Скорее всего от одной…

— Давай рассуждать, — сказал Гриша, вооружившись карандашом и чистым листом бумаги. — Каждый из этих фактов в отдельности еще ни о чем не говорит. За этот волос сколько ни тяни, ничего не вытянешь. А если все связать вместе, получится довольно крепкая веревочка. Глядишь — и вытянем.

И вот уже на бумаге появляются какие-то стрелочки, крестики, кружочки — это Гриша сортирует наше богатство по каким-то ему одному ведомым «полочкам». И выясняются интересные вещи.

Если считать, что все собранное нами имеет связь друг с другом и, значит, с преступлением — а это скорее всего именно так, — то следует прийти к выводу, что в преступлении замешан какой-то подросток, паренек лет четырнадцати-пятнадцати. Об этом говорили не только следы ботинок, но и следы варежек (взрослые в городе обычно носят перчатки), и отпечатки пальцев (по ширине отпечатков специалисты предположили, что это пальцы подростка), и в какой-то мере даже след перочинного ножа, которым вряд ли стал бы пользоваться взрослый.

Все это, конечно, были пока только предположения, однако такие, которые нельзя было не проверить.

Против обыкновения я не стал дразнить Гришу, убеждая его в том, что совпадения следов могли быть случайными, что связь между всеми этими Гришиными кружочками и крестиками не слишком очевидна. Я понимал, что возможность случайного совпадения так ничтожна, что ее даже не следует принимать в расчет. И что связь, хоть и не очевидная, все же есть, во всяком случае, не учитывать ее нельзя, ибо сила настоящего следопыта как раз в том и состоит, что он умеет «читать» следы, складывая из их разбросанных буковок одному ему понятные слова.

Но оставалась одна загадка: зачем какому-то пареньку могли понадобиться телефонные трубки? Какой чудак станет подвергать себя опасности, мучиться (резать провод перочинным ножом не очень-то легкое дело!), носиться из одного района в другой просто для того, чтобы «развлечься», не преследуя при этом никакой цели?

Звоним телефонистам, спрашиваем: можно ли где-нибудь продать эти самые трубки?

Нет, отвечают, ни один магазин телефонные трубки не покупает.

Звоним на рынки: может, помнит кто-нибудь случаи продажи этого редкого товара.

Что вы, отвечают, кто же их будет покупать: кому ставят телефон, дают аппарат. Испортится трубка — сменят. Зачем человек пойдет на рынок искать трубки? Абсурд.

Опять тревожим телефонистов: а не может ли промышлять на этой ниве какой-нибудь нечестный монтер?

Нет, говорят, ничего с этими трубками нельзя сделать, потому что трубки от автоматов не подходят к другим аппаратам. Если их как-то и приладить, они выдадут себя своим видом.

Что ж, нас убедили в том, что никто не станет воровать телефонные трубки для того, чтобы использовать их опять как телефонные трубки. Но чему же они могут служить еще?

Едем к ученым, в институт связи. Рассказываем. Ждем помощи.

Ученые совещаются, размышляют. И оказывается, что эти злополучные трубки состоят из множества деталей, каждая из которых имеет десятки назначений. Правда, в быту эти детали не используются, но мало ли для чего и мало ли кому они могут «приглянуться»…

— Ну а мальчишкам зачем могут понадобиться эти трубки? — спрашивает понурый Гриша, чувствуя, что разгадка, казавшаяся столь близкой, далека так же, как и раньше.

Ученые разводят руками.

Что делать?

Есть станция юных техников. И уж там-то, наверное, знают то, что нас интересует. Не могут не знать.

Мы угадали — знают. Даже показывают: ведут нас в радиокабинет, и там мы видим несколько обшарпанных телефонных трубок от аппаратов старых моделей. Это, говорят, нам отдали трубки, списанные в утиль. Совершенно, значит, непригодные. А для нас сгодятся: динамики-то еще действуют, вот мы их и приладим в радиоприемники. Ежели эти динамики покупать, обходятся дорого, да и не всегда достанешь. А для ребячьих самоделок и эти хороши. Да вам, собственно, спрашивают, почему это интересно? Может, что-нибудь случилось?..

Нет, говорим, ничего не случилось (тайна следствия, что поделаешь?..). Просто так интересуемся. Из любопытства. В порядке самообразования, что ли…

И уходим.

Теперь у нас начинается странная жизнь. С утра до вечера мы пропадаем в школах. Их чуть ли не шестьсот. А нас — только двое. Но что же делать? Искать-то надо…

Проходит день за днем, а наши поиски все продолжаются. Вот уже в составленном нами списке не остается ни одной школы, а «кандидат» в злоумышленники даже и не маячит.

— Ничего не выходит, — говорю я, чтобы подразнить Гришу. — И не выйдет. Давай честно признаемся, что экзамен на Шерлоков Холмсов мы не сдали.

Гришу мои слова разозлили. И это был хороший признак: когда он злился, ему в голову приходили интересные мысли.

Гриша объявил один день на размышления. Я было собрался использовать его для лыжной прогулки, но события неожиданно изменили наши планы: ночью преступник записал в свой актив очередную трубку.

По правде говоря, сообщение постового милиционера не повергло нас в уныние. Наоборот — вселило надежду. Мы тотчас помчались к месту преступления за новыми, свежими следами.

На этот раз наш невидимый противник, действуя своим ножом, как видно, сильно порезался: на полу кабины, на стенке и на обрывке шнура мы нашли довольно много пятен крови. Мы выпилили окровавленный кусочек пола и отправили его на экспертизу. Вскоре нам сообщили, что переданная на исследование кровь относится ко второй группе. Появилась, как говорят юристы, еще одна улика. А преступника все не было.

После школ мы принялись за ремесленные училища. И вот в одном из училищ мне похвастались прекрасным радиолюбителем. Таких любителей я уже перевидал десятки, и поэтому без особого энтузиазма попросил меня с ним познакомить. О цели этого знакомства никто, конечно, не знал: я был «товарищем из газеты»…

В директорский кабинет вошел невысокий белобрысый паренек в расстегнутом кителе. Вошел не то чтобы испуганно, но застенчиво. С удивлением посмотрел на меня, поморщил лоб, шмыгнул носом и зачем-то стал застегивать китель. Тут я и увидел, что на левой руке паренька сильный порез, густо залитый йодом.

Надо было вызвать Гришу.

— Будем про тебя писать, — многозначительно сказал я пареньку, радуясь, что не лгу. Ведь нам действительно предстояло писать о нем. Протокол… — Завтра я приду с фотографом, а ты пока скажи, как тебя зовут, где живешь, давно ли увлекаешься радио?..

Конечно, было бы лучше сразу задержать паренька, произвести обыск — это значительно упростило бы нашу работу. Но ведь никакой уверенности в том, что найден именно тот, кого мы искали, не было. Было только подозрение. Как же могли мы обидеть человека тяжким обвинением, не разобравшись, не убедившись в своей правоте?

Я отпустил его, а к вечеру уже не сомневался в том, что наши поиски увенчались успехом.

Поликлиника, в которой Василий Маслов (так звали паренька) несколько месяцев назад проходил медицинский осмотр, сообщила, что в лечебной карте зарегистрирована его группа крови: вторая.

В учебном журнале был отмечен отказ Маслова от занятий в физкультурном зале на турнике из-за пореза руки — это случилось как раз на следующий день после кражи последней телефонной трубки.

У преподавателя литературы оказалась тетрадь Маслова. Она не отличалась особой опрятностью. Учителя это огорчало. Нас нисколько, потому что на одном из листов был ясно виден след засаленного пальца. Его узор полностью совпал с теми двумя, которые мы нашли в кабинах.

Утром Маслова задержали. Он ни в чем не сознавался. Он кричал и плакал. Он требовал обыска. Он так настойчиво его требовал, что делать его не было смысла: трубки он явно прятал не дома. И действительно, обыск ничего не дал.

Ничего, если не считать таких вот пустяков: ботинка, след которого полностью, во всех деталях, повторил след из кабин, варежки, связанной из таких же шерстяных «волосков», что уже побывали по нашей просьбе в химической лаборатории; ножичка с зазубринами, где под сильным микроскопом нашли частицы того металла, из которого сделан перерезанный телефонный провод, и, наконец, радиоприемника, динамик которого, по заключению экспертов, был сделан из телефонной трубки.

Круг замкнулся. Впереди был суд.

Суд? Не слишком ли строго? Я спросил об этом Гришу, думая о белобрысом пареньке, доставившем нам столько хлопот, а государству — ущерб, и немалый. Но ведь еще мальчишка, жалко. И к тому же страстный радиолюбитель. Из-за того и крал…

— А мне, думаешь, не жалко? — закричал Гриша. — Но разве я виноват, что он преступник? Или, может, ты виноват? Или еще кто-нибудь? Никому не нужны добрые дела, если путь к ним лежит через преступление. Для преступления нет никаких оправданий. А жалость, мой милый, плохое лекарство. Жалостью никого не вылечивали. И если бы мы с тобой этого парня не нашли вчера, он сегодня срезал бы очередную трубку: ему это, видно, понравилось. Но мы его нашли и не найти не могли, потому что нет преступления, которое после себя не оставляет никаких следов. Какие-нибудь остаются всегда. Ах, до чего же мне бы хотелось, чтобы это знали такие, как Маслов!..

Он замолчал. Молчал и я: первый раз в жизни я ощутил радость законченной работы, исполненного долга. Но мысли мои все время возвращались к тому пареньку, которого ждала расплата. И Гриша, видимо, думал о том же.

— Как способному радиолюбителю, — заговорил он снова, — я жму ему руку. Как преступника, совершившего преступление, я не колеблясь отдам его под суд. Потому что таков закон.

Подумал и решительно повторил:

— Да, таков закон.