Когда вошел Клеофон, она, как и все остальные женщины, стояла в своей нише голая. Она молилась, как ее учили молиться, но без особого пыла: может быть, его у нее недоставало, как в первые дни веры; а может быть, она просто была недостойна "жениха", и он ее покинул.

Сердце ее наполнило отвратительное чувство, и ей хотелось его заглушить, потому что оно исходило от дьявола. Оно нашептывало ей: "Ну что же тут такого? Почему бы и нет?.."

Евтихия была освещена глиняной лампой, которая висела над ее головой; другие лампы висели ниже, спускаясь с потолка посреди зала. Остальные женщины стояли голые в своих нишах. Охваченная целомудренным стыдом, она не смотрела на себя; но она не могла не видеть их -- и в них она видела себя...

Клеофон снял плащ. В шлеме и латах он был прекрасен, как Артемида. Одна из женщин крикнула это, зазывая гостя к себе... В этом слабом освещении его глаза искала Евтихию и не находили. Он видел одно тело и наготу. А он знал и помнил только ее лицо.

Он обошел всю комнату, нахмурив брови; это придало его нежным чертам выражение презрения, смешанного с жестокостью. Наконец он нашел Евтихию -- только потому, что она была единственная из женщин, старавшаяся скрыться в глубине своей ниши.

Он долго смотрел на нее. Дочь Евдема вся похолодела; жгучая краска стыда залила ее шею, грудь и лицо. Мужчина вошел к ней. Отступая назад, не глядя не него, она споткнулась и упала на оскверненное ложе, которое в течение долгих лет принимало такое множество нечистых объятий.

Мужское лицо склонилось над ней -- лицо, которое вдруг расплылось в веселую улыбку. Это испугало ее еще больше.

-- Неужели ты меня не узнаешь? Я Клеофон!

Она вспомнила юношу, который выбрал такой странный способ для защиты ее на суде: это был низкий развратник, самый низкий во всем Коринфе! Слух о его репутации успел дойти и до нее. Не было никакого сомнения, это он!

Клеофон задернул занавеску. Женщины вдруг захохотали... В потемках Евтихия услышала звон лат, брошенных на пол, шелест поспешно снимаемого платья... Сердце у нее остановилось. Она молила о смерти.

-- Девушка! -- произнес голос, который мало походил на голос мужчины. -- Я тебя не вижу, и ты меня не видишь: твое целомудрие не пострадает оттого, что я раздет. Дай мне твои одежды. Скорее! Они, наверное, здесь? А сама надень эти военные доспехи, я тебе помогу.

Она не понимала его.

-- Да, да... Ты выйдешь отсюда вместо меня. Из тебя выйдет красавец центурион, еще красивее меня. Клеофон не каждому сделал бы такой комплимент... Но торопись! И не разговаривай, мы здесь не для болтовни. Закутайся в плащ... Ах, подожди!.. Ты расплатишься с хозяйкой. Вот тебе то, что следует. Сумма вполне приличная и даже больше. Сверх этого с тебя ничего не потребуют, и ты сможешь уйти, не говоря ни с кем: красавцы солдаты бывают иногда очень застенчивы...

В сердце Евтихии, вместе с надеждой, вернулось и великодушие:

-- Но ты, несчастный! Подумал ли ты?.. Что будет с тобой?

-- Domina! Кажется, так твои братья христиане называют девственниц, подобных тебе, точно так же, как мы зовем весталок... Domina! То, что тебе кажется таким ужасным, Клеофона не страшит. Не думай об этом: все устроится...