Его звали так потому, что его волосы; были рыжие; а рыжими они были, дескать, потому, что он скверный мальчишка и вырастет негодяем. В копи, где добывался красный песок [Серные копи Сицилии -- одна из главных отраслей местной промышленности], все его называли Клейменым, и даже родная мать так привыкла к этому прозвищу, что, кажется, забыла его настоящее имя.

Впрочем, она видела сына только по субботам, когда вечером он приходил домой с несколькими грошами, заработанными за неделю. Но так как он был Клейменым, то подозревали, не утаивает ли он деньги, и старшая сестра на всякий случай угощала его пинками.

Однако хозяин утверждал, что Клейменый получает ровно столько, сколько приносит домой, но что, по правде сказать, он и того не заслуживает, потому, что этого мальчишку никто подпускать к себе не хочет, как паршивую собаку, и отгоняют его все пинками, если он подвернется.

Действительно, это был некрасивый, угрюмый, ворчливый и дикий мальчуган. В полдень, когда все другие рабочие, собравшись в кружок, ели похлебку, а потом немного отдыхали, он забивался в угол, ставил между ногами корзинку, и глодал свою черствую корку, точно звереныш. Каждый насмехался над ним или бросал в него, камнями, пока смотритель пинком не прогонял его на работу. Он равнодушно сносил побои и безропотно таскал большие тяжести. Клейменый всегда ходил в лохмотьях, вымазанных красным песком, особенно с того времени, как; его сестра собралась замуж и ей было не до него. Однако в Монсеррато и в Карване все его отлично знали, и ту, шахту, где он работал, называли "шахтой Клейменого"; его хозяина это очень злило. Вообще паренька держали только из милости и из-за того, что мастер Мишу, его отец, умер в шахте.

Он погиб, когда спешил окончить к воскресенью сдельную работу: срывал столб песку, который был оставлен в шахте вместо подпорки и в котором теперь не было надобности. Хозяин на глаз определил, что за столб нужно будет заплатить как за сорок тачек песку.

Между тем Мишу рыл уже три дня, а на понедельник оставалось еще по крайней мере на полдня работы. Сделка была невыгодная, и хозяин мог провести только такого простака, как мастер Мишу, которого прозвали Дурачиной и которым все помыкали. А он, бедняга, молчал, не лез в драку и не затевал ссор. Клейменый же, когда подшучивали над его отцом, строил свирепые рожи, и как он ни был мал, он иногда взглядывал так, что окружающие говорили: "Ты, брат, далеко пойдешь и не умрешь в постели, как твой отец".

Но и его отец не умер в постели, несмотря на то, что был покорным Дурачиной. Хромой дядя Момму говорил, что ни за какие деньги не взялся бы: срывать этот столб, потому что он ненадежен; но ведь, с другой стороны, в рудниках все опасно, и если бояться каждой малости, то лучше пойти в адвокаты.

Итак, в субботу вечером мастер Мишу еще работал над этим столбом. Прозвонили к вечерне, и все его товарищи, закурив трубки, расходились по домам, посмеиваясь на прощанье, что он "пролеживает брюхо" из уважения к хозяину, и предостерегая, чтобы он не умер "мышиной смертью". Он привык к насмешкам и не обращал на них внимания; в ответ слышались только сильные удары его лома; покрякивая, он приговаривал: "Это -- на хлеб! Это -- на вино! Это -- на юбку Нунциаге!" Работал и высчитывал, как он распорядится деньгами, которые получит за свой "подряд".

Небо над шахтой сияло звездами, а там, внизу, фонарь коптил и мерцал. Толстый красный столб, пробитый в середине ударом лома, корчился и сгибался в три погибели, точно у него живот болел. Клейменый убирал с полу песок и отставлял в сторону кирку, пустой мешок или бутылку вина. Отец, любивший его, то и дело говорил: "Отойди подальше", или: "Будь осторожнее, если сверху посыплются камешки и глыбы песку". Но вдруг он замолчал, и Клейменый, который отвернулся, чтобы положить в корзинку инструменты, услышал глухой, сдавленный шум, какой бывает при обвалах песку. Свет сразу погас.

Впопыхах побежали за инженером, который заведовал работами в шахте. Инженера окружили все женщины из Монсеррато: они голосили и били себя в грудь, рассказывая о несчастье, постигшем Санту, и только она, бедная, молчала, а зубы у нее стучали, как в крещенский мороз. Когда инженеру сообщили, что несчастье произошло четыре часа назад, то он спросил, почему же за ним пришли так поздно. Однако он поехал в шахту, захватив лестницы и факелы, но тем временем прошло еще два часа, то есть всего шесть, и сделать ничего не сделали. Хромой Момму сказал, что нужна, по крайней мере, неделя, чтобы очистить шахту от обвала.

-- Вот-те и сорок тачек песку! Свалилась целая гора! Есть чем наполнять тачки! Вот так повезло мастеру Дурачине!

Инженер и рудокопы, пожав плечами, один за другим разошлись по домам. Среди общего шума и давки никто не обращал внимания на ребенка, который кричал не своим голосом:

-- Ройте! Ройте здесь! Скорее!

-- Гляди-ка, -- сказал Хромой, -- да ведь это Клейменый.

-- Как же Клейменый выбрался оттуда?

-- Не будь ты Клейменым, не спастись бы тебе, пет!

Одни смеялись, другие говорили, что в Клейменом сам черт сидит, а кто-то заметил, что он живуч, как кошка. Клейменый не отвечал, не плакал, но руками разгребал песок в яме, и никто не заметил, что он там остался; когда же подошли с огнем, то увидели его искаженное лицо со стеклянными глазами и с пеной у рта, а на его окровавленных руках болтались сорванные ногти. Его хотели увести, но это было нелегко: он не мог царапаться, зато кусался, как бешеная собака, и пришлось схватить его за волосы, чтобы насильно оттащить.

Однако через несколько дней он возвратился в шахту: мать, всхлипывая, привела его за руку; ведь заработок на улице не валяется. Он даже не хотел уйти из "той" галереи и работал с ожесточением, словно каждую корзину песку снимал с груди мертвого. По временам он останавливался с угрюмым лицом и вытаращенными глазами и опускал лом. Казалось, что он прислушивается к звукам из-под груды песку. В такие дни он бывал грустнее и злее обыкновенного, не ел почти ничего и бросал свой хлеб собаке, которая сильно полюбила его за это, -- собаки ведь смотрят только на руку, которая кормит их. Зато весь запас злобы Клейменый изливал на жалкого, худого и кривоногого серого осла; он безжалостно колотил его рукояткой лома и приговаривал:

-- Так ты скорее издохнешь!

Казалось, что после смерти отца у него силы удесятерились: он работал, как вол. Но если случалось какое-нибудь несчастье -- пропадали ли инструменты у рудокопа, ломал ли осел ногу, обваливалась ли часть галерей, -- виновным всегда считали его. И он безропотно принимал колотушки, как ослы, которые гнут спину, но продолжают делать по-своему. С другими мальчиками в шахте он был жесток и, казалось, хотел выместить на них все то зло, которое, по его мнению, причинили ему и его отцу-. А когда он оставался один, то бормотал: "Со мной тоже так поступают, а моего отца называли Дурачиной, потому что он так не делал". Однажды, когда хозяин проходил мимо, Клейменый бросил на него злобный взгляд и сказал: "Вот кто погубил его!". А в другой раз за спиной Хромого он проворчал: "И этот тоже! Он смеялся в тот вечер, я сам слышал".

Он прицепился к одному; мальчику, который с некоторых пор работал в шахте. Мальчик был раньше каменщиком, но, упав с постройки, вывихнул бедро и поэтому не мог заниматься прежним ремеслом. Когда он нес на спине корзину песку, то так приседал, как будто плясал тарантеллу [итальянский народный танец]. Рудокопы хохотали и прозвали его Лягушкой. Но, хотя и Лягушка, этот калека все-таки зарабатывал свой хлеб, да и Клейменый делился с ним пищей, для того, как говорили иные, чтобы сильнее мучить его.

Действительно, он его мучил на тысячу ладов. Он бил его беспощадно и без всякой причины, а если Лягушка не защищался, то колотил его "ще сильнее с остервенением, и приговаривал: "Вот тебе! Если у тебя не хватает духу защищаться, -- я-то тебе зла не желаю-то, значит, всякий может тебе плевать в рожу".

Работая ломом или киркой, Клейменый так ожесточенно замахивался, как будто: песок был его злейшим врагом; он разбивал его, стиснув зубы, такими же ударами и так же покрякивая, как покойный отец. "Песок обманывает, -- говорил он вполголоса Лягушке -- "Он такой же, как люди: если ты слабее, тебя давят, а если сильнее или если ты не один, то твое поддаются, как тот Хромой". Мой отец всегда разбивал песок, но никого другого, не бил, вот песок и поглотил отца, потому что был сильнее его".

Каждый раз, когда Лягушке доставалась слишком тяжелая работа и он плакал, как девочка. Клейменый бил его по спине и приговаривал: "Молчи цыпленок!" Если же Лягушка не унимался, то он помогал ему, заявляя с некоторой гордостью: "Пусти- ка, я сильнее тебя". Кроме того, отдавал ему, свою луковицу, а сам ел сухой хлеб и говорил, пожимая: "Я к этому привык".

Клейменый ко всему привык: к побоям, к толчкам, к пинкам, к ударам лопатой или бичом; привык, чтобы все его ругали и издевались над ним; привык спать на камнях, хотя руки и спину ему ломило после четырнадцатичасовой работы; привык даже голодать потому что хозяин, в наказание, часто лишал его хлеба или похлебки. Клейменый говорил, что хозяин зато никогда не лишает его порции побоев, потому что побои ничего не стоят. Он, однако, не жаловался, но мстил исподтишка, выкидывая какую-нибудь дьявольскую штуку; поэтому ему доставалось даже тогда, когда он не был виноват: если он не провинился, то мог бы провиниться. Он никогда не оправдывался; впрочем, это ни к чему и не привело бы. Иногда испуганный Лягушка со слезами умолял его выяснить дело и оправдаться, но он говорил: "Зачем? Ведь я -- "Клейменый". Глядя на него, никто не мог бы сказать, от чего согнулись эти плечи и поникла голова: от злобы или покорности; никто также не знал, дичился ли он, или стеснялся. Достоверно было только то, что он даже к родной матери ни разу не приласкался, -- и она никогда не ласкала его.

В субботу вечером он возвращался домой оборванным, и его веснущатое лицо всегда было вымазано красным песком. Если он останавливался на пороге, то сестра хватала швабру и гнала его прочь, опасаясь, чтобы ее жених не сбежал при виде будущего шурина. Мать в это время всегда бывала в гостях у какой-нибудь соседки, и он, как больная собака, забивался в угол, на свой соломенный тюфяк. В воскресенье, когда соседские мальчики надевали чистые рубашки и играли во дворе, он крался за огородами, гоняя безобидных ящериц, или портил фиговые деревья. Насмешки и колотушки мальчишек приходились ему не по нраву.

Вдова Мишу была в отчаянии, что ее сын негодяй, как ей все говорили. И Клейменый дошел до состояния тех собак, которые так привыкли, к ударам и пинкам, что ходят всегда, поджав хвост, бегают от каждого встречного и дичают, становясь похожими на волков. Казалось, что он создан для шахты. К темноте и красному песку были приспособлены даже по цвету его волосы и его кошачьи глаза, моргающие на солнце. Есть ослы, которые в течение многих лет работают род землей и никогда оттуда не выходят. Их спускают на веревках через отвесную шахту, и они там остаются до самой смерти. Клейменьщ, в сущности, немногим отличался от них, и по субботам выходил из шахты только потому, что мог на руках подниматься по веревке, и еще потому, что относил матери свой недельный заработок.

Конечно, он предпочел бы работать у каменщика, как прежде работал Лягушка, под лазурным небом, на постройке, распевать песни и греть спину на солнышке; или быть извозчиком, как кум Гаспаре, который с трубкой в зубах приезжал: за песком и, покачиваясь на козлах, дремал, разъезжая целый день по проселочным дорогам; но больше всего он желал бы быть крестьянином, который проводит всю жизнь в поле среди зелени или в чаще деревьев, слышит пение птичек над головой и видит синее море. Однако отец его был рудокопом, и он стал рудокопом. Думая обо всем этом; он показывал Лягушке столб, обрушившийся на его отца; от этого столба еще оставался мелкий пережженный песок, за которым приезжал извозчик с трубкой в зубах, дремля и козлах. Извозчик говорил, что когда они, все отроют, то найдут отца, на котором были новые бумазейные, шаровары.

Однажды, наполняя песком корзины, нашли башмак мастера Мишу; тогда на Клейменого напала такая дрожь, что пришлось его вытащить на веревках, как вытаскивали брыкающихся ослов. Однако не могли найти ни новых шаровар, ни каких-либо других следов мастера Мишу, хотя опытные люди уверяли, что именно в месте столб обрушился на него.

С тех пор, как нашли башмак, Клейменый стал так бояться, чтобы в песке не показалась босая нога отца, что не хотел больше работать ломом. Его поколотили и перевели в другую часть галереи. А через два-три дня нашли шаровары и Мишу, который лежи ничком и так хорошо сохранился, как будто был набальзамирован [Бальзамирование -- способ предохранения трупа от разложения и гниения]. Дядя Мому; говорил, что он, по-видимому, умер не сразу, так как столб лег на него дугою и заживо похоронил его; видно было даже, что он старался выбраться, раскапывая песок; кожа на руках у него была содрана, и ногти, сломаны.

-- Совсем так же, как Клейменый, -- твердил Хромой. -- Отец рыл с этой стороны, а сын в то же время с другой.

Извозчик забрал труп из подземелья, как забирал песок и дохлых ослов. Вдова перешила Клейменому рубашку и шаровары, так что он первый раз в жизни получил почти новое платье, а башмаки отложили до тех пор, пока он подрастет, потому, что их нельзя было переделать, а жених сестры не захотел башмаков с покойника.

Клейменый разглаживал свои бумазейные шаровары, мягкие, как руки отца, ласкавшие его жесткие рыжие волосы. Башмаки он повесил на гвоздь над своим матрацем, и по воскресеньям снимал их, чистил и примерял; потом он их ставил рядышком на пол и долго, по целым часам, смотрел на них, уткнувшись локтями: в колени и подперев лицо руками. Кто знает, какие мысли роились тогда в его мозгу?

А странные мысли бывали у Клейменого. В наследство от отца ему достались также кирка и лом, которыми он стал работать, хотя для его лет они были слишком тяжелы. Ему давали цену за них, как за новые, но он не продавая их, потому что отец работал ими, и от этого они сделались гладкими и блестящими, и не надо ему было других, хотя бы они были глаже и блестящей этих.

Тем временем серый осел околел от старости и непосильных трудов. Извозчик отвез его далеко, на пустырь. "Так всегда бывает, -- ворчал Клейменый, -- негодное старье надо выбрасывать". Он ходил навещать кости Серого на дне оврага и насильно водил с собой Лягушку, которому не хотелось идти. Клейменый говорил ему, что в жизни надо знать все -- и хорошее и плохое. С жадным любопытством следил он за собаками, которые сбегались со всех постоялых дворов и грызлись за труп Серого. При приближении мальчиков собаки с визгом расступались и выли над обрывом, но Клейменый не позволял Лягушке отгонять их камнями,

-- Посмотри-ка на эту черную собаку, -- говорил он -- она твоих камней не боится, потому, что она голоднее всех. Гляди, у нее можно ребра пересчитать. Серый осел теперь не страдает и спокойно лежит с растопыренными ногами, а собаки выедают ему глаза и обгладывают его белые кости. Его спина больше не сгибается даже оттого, что собаки разрывают его внутренности, а прежде он корчился от простого удара лопатой, когда поднимался по крутой тропинке. Прежде Серого били, и вьюк натирал ему раны на спине; если же его нагружали через силу и он, задыхаясь, не мог идти, а его все-таки хлестали, то он бросал такие взгляды, как будто хотел сказать: "Не надо больше. Не надо!" А теперь собаки выедают ему глаза, и он оскаленными зубами на обнаженных челюстях смеется над ударами и ранами. И лучше было бы ему вовсе не родиться.

Мрачный пустырь тянулся, насколько глазу было видно на нем чередовались холмы и овраги, но хоть бы где-нибудь кузнечик застрекотал или птичка чирикнула. Нигде ничего не было слышно, и даже стук ломов из-под земли не доносился наверх. Каждый раз Клейменый повторял, что под ними, в земле, пробиты ходы по всем направлениям: и к горе и к долине, что раз один рудокоп вошел в шахту черноволосым, а вышел седым; что у другого рудокопа потух фонарь, и он тщетно звал на помощь: никто не мог его услышать. "Только сам он слышал свои крики", -- прибавлял Клейменый и при этой мысли содрогался, хотя и говорили, что у него сердце черствое, как камень.

-- Хозяин часто посылает меня туда, куда другие боятся идти, но я ведь Клейменый. Если я не возвращусь, никто меня не станет искать.

Однако в чудные летние ночи звезды ярко сияли п над пустырем, а соседние места казались такими же черными, как и пустырь. Клейменый, утомившись после длинного рабочего дня, растягивался на своей, подстилке лицом кверху и наслаждался тишиной и темнотой. Лунных ночей он не любил, потому; что тогда море сверкает и искрится, очертания местности смутно видны и пустырь кажется обнаженным и печальным. "Нашему брату суждено жить под землей, -- думал Клейменый, -- и нам нужно, чтобы всегда и везде было темно". Если сова с пронзительным криком пролетала над пустырем, то он думал: "Сова чует, что здесь, под землею, есть мертвецы, и горюет о том, что не может да них добраться".

Лягушка боялся сов и летучих мышей; но Рыжий внушал ему, что беднякам не надо ничего бояться; вон и Серый теперь не боится собак, обгладывающих его кости.

-- Ты привык прежде лазить по крышам, как кошка, -- говорил он Лягушке, -- но тогда было совсем другое дело. А теперь ты должен жить в земле, как мышь, поэтому не нужно бояться ни простых мышей, ни летучих: ведь это те же мыши, только с крыльями.

Лягушка зато с увлечением рассказывал Клейменому, зачем на небе звезды: там, наверху, находится рай, куда попадают те из умерших, которые были хорошими и не огорчали своих родителей.

-- Кто тебе сказал это? -- спросил Клейменый.

Лягушка ответил, что ему, сказала мама. Тогда Клейменый, почесывая затылок и улыбаясь, состроил хитрую рожу, как мальчишка, которого не проведешь.

-- Твоя мать так говорит тебе, потому что тебе по-настоящему надо носить не штаны, а юбку.

А потом, подумав, прибавил:

-- Мой отец был добрый и безответный, его за это даже прозвали Дурачиной. А между тем он остался внизу, его нашли в песке.

Лягушка с некоторых пор покашливал и, наконец так расхворался, что однажды пришлось увезти его из шахты на осле; он лежал между; корзинами и дрожал от лихорадки, как осиновый лист. Один из рабочих сказал, что Лягушка не может закалиться в их ремесле, и только те рудокопы, которые созданы для этой работы, не складывают костей в копях. Клейменый при этом с гордостью подумал, что он очевидно, рожден для ремесла рудокопа, так как оставался сильным и крепким, несмотря на нездоровый воздух и тяжелый труд. Он взваливал Лягушку на плечи и по-своему подбадривал его, то есть ругал и поколачивал. Но как-то раз, когда он ударил Лягушку по спине, у того хлынула кровь горлом. Испуганный Клейменый с тревогой осматривал у него рот и нос. Он клялся и божился, что своим ударом не мог причинить Лягушке вреда, и в доказательство всех сил колотил себя в грудь и в спину большими камнями. Рабочий, стоявший рядом тоже хватил его по спине да так звонко, словно в барабан ударил. Клейменый даже не сморгнул и только, когда рабочий ушел, сказал:

-- Видишь? Со мной ничего не сделалось. А он меня куда сильнее хватил, ей-богу.

Лягушка не поправился и продолжал харкать кровью; каждый день его лихорадило. Клейменый урывал гроши из своего заработка, чтобы покупать ему вино и теплую похлебку, даже отдал Лягушке свои новые шаровары, чтобы ему было теплее. Но Лягушка задыхался от кашля, а по вечерам; его так сильно знобило, что его укрывали мешками или соломой и клали около костра, да и то не помогало. Клейменый сидел неподвижно, упираясь локтями в колени, и пристально смотрел на Лягушку своими вытаращенными глазами, как будто хотел списать с него портрет. Лягушка глухо стонал и лежал с измученным лицом и с таким же неподвижным, потухшим взором, какой бывал у Серого, когда тот поднимался по тропинке, задыхаясь под тяжелым грузом. При виде этого Клейменый бормотал:

-- Хоть бы ты скорее издох. Чем так мучиться, лучше сразу околеть.

Хозяин говорил, что Рыжий способен размозжить мальчику голову, и что надо следить за ним.

Наконец, в один понедельник Лягушка не явился на работу. Хозяину, это даже было на руку, потому что Лягушка последнее время не столько работал, сколько мешал другим. Клейменый расспросил, где он живет, и в субботу; вечером пошел навестить его. Бедный мальчик уже был одной ногой в могиле, а его мать плакала и убивалась так, как будто ее сын зарабатывал десять лир в неделю.

Этого Клейменый никак не мог понять и спрашивал Лягушку, отчего его мать так плачет, когда он за последние месяцы не зарабатывал даже себе на хлеб. Но бедный Лягушка не обращал на него внимания и смотрел вверх, как будто считал балки на потолке.

Вскоре в копи пришла весть о смерти Лягушки. Клейменый думал, что сова, кричавшая по ночам, теперь чуяла и его труп, и пошел проведать кости Серого в овраге, куда он обыкновенно ходил вместе с Лягушкой. От Серого остался только белый скелет. То же останется и от Лягушки, а его мать утрет слезы и утешится, как мать Клейменого утешилась после смерти мастера Мишу; она даже вышла замуж во второй раз и поселилась в другой деревне. Сестра тоже вышла замуж, и домишко теперь заколочен. Отныне, если Клейменого будут бить, для них это безразлично, да и для него тоже; а когда он сделается таким, как Серый или как Лягушка, то ничего не будет чувствовать.

В то же время в шахте появился новый рабочий, которого никто раньше не знал и который держался в стороне от всех.

Рудокопы говорили между собой, что он убежал из тюрьмы, и что, если его теперь схватят, то опять посадят на много лет. При этом Клейменый узнал, что тюрьмой называется то место, куда сажают воров и таких негодяев, как он, и где их держат взаперти и под надзором.

С этой поры он присматривался с болезненным любопытством к человеку:, который побывал в тюрьме и убежал оттуда. Однако через несколько недель беглый коротко и ясно заявил, что ему надоела эта кротовая жизнь, что в сравнении с шахтой тюрьма -- рай, и он охотно сам туда вернется.

-- Так почему же все рудокопы не устроят, чтобы их взяли в тюрьму? -- спросил Клейменый.

-- Потому: что не все -- "клейменые", как ты, -- ответил Хромой. -- Но не беспокойся, и ты туда попадешь и оставишь там свою шкуру!

Однако шкуру свою Рыжий оставил в руднике, как и его отец, хотя иным образом.

Однажды понадобилось исследовать ход, который, как думали, сообщался с главной шахтой слева, со стороны долины. Если бы это подтвердилось, то было бы вдвое ближе вывозить песок. Но при исследовании смельчаку грозила опасность заблудиться "и погибнуть. Вследствие этого ни один семейный рудокоп не хотел рискнуть жизнью, и никто из близких не пустил бы его ни за какие блага в мире.

Но у Клейменого не было никого, кто польстился бы на все блага мира за его шкуру, если бы даже она того стоила. У него ничего не оставалось, кроме отцовских башмаков, висевших на гвозде. Поэтому ему всегда поручали самые рискованные исследования: если он сам не берегся, то другие и подавно за него не боялись. Когда его послали на этот осмотр, он вспомнил о рудокопе, который много лет тому назад заблудился и звал на помощь, и никто его не слыхал; он вспомнил, но ничего не сказал. Да и к чему бы это повело? Он взял отцовские инструменты, лом, кирку, фонарь, мешок с хлебом и фляжку с вином и пошел. Только его и видели.

Затерялись даже кости Клейменого. Мальчишки в копях понижают голос, вспоминая о нем, так как боятся, чтобы он со своей рыжей щетиной и серыми глазищами не появился перед ними.