Поздно ночью Анзельм вернулся из кафе, где играл в карты. Рената уже лежала в постели; она не спала, но не ответила на его приветствие. Лампа была в другой комнате, и в полумраке светились ее блестящие, влажные глаза. Анзельм взял стул, сел около кровати и взял Ренату за руку. Она попросила принести лампу.

- Разве ты боишься меня? - с робкой улыбкой спросил Анзельм.

Действительно, Рената боялась его; ей казалось, что у ее постели сидит какой-то серый призрак. Она завернулась в одеяло до самого горла, и лицо ее было полно ожидания и недоверия. Вандерер попытался проявить нежность, но она его оттолкнула. Анзельм был уже не в силах владеть собою. Стащив Ренату с постели, он сорвал с нее сорочку, крепко схватил за волосы и пригрозил убить, если она вздумает не повиноваться ему, но тут же стал молить о сострадании. Вдруг Ангелус выскочил из своего угла и с оскаленными зубами подбежал к Анзельму, тогда только он опомнился и отпустил Ренату. Она неподвижно лежала на ковре, а собака, визжа, ходила вокруг нее, лизала ее бледные щеки, обнаженную грудь, голые ноги. Она не шевелилась. Анзельм стоял у окна, дрожа всем телом. Ему казалось, что чья-то ледяная рука сжимает ему горло. Он не решался оглянуться; тишина в комнате казалась ему тишиной после убийства. Мысленно он призывал своих приятелей в свидетели того, что он не хотел ничего дурного. Зюссенгут являлся в роли апостола всепрощения. Стиве, скорее умный, чем отзывчивый, говорил, что падающие не должны любить; они тянут за собой в пропасть все, за что хватаются в своем падении. Ах, он готов принести любую жертву, только бы Рената его простила! Анзельм написал пальцем на запотевшем стекле: "Мое сердце разбито". Потом он оглянулся, и у него закружилась голова при виде обнаженной Ренаты. Он подошел ближе, что-то бормоча, но Ангелус сердито заворчал на него. Анзельм прогнал пса и наклонился, чтобы поднять Ренату; но она так вздрогнула, что он испугался.

- Мне уйти? - кротко спросил он.

Рената кивнула головой; послышалось ее приглушенное рыдание. Он вышел, прикрыл за собой дверь, зажег в другой комнате лампу, сел за свой стол и написал крупными буквами: "Мемуары Анзельма Вандерера, постигнутого несчастием, отчаявшегося в любви, готового на преступление ради чувства, прибегнувшего к насилию из слабости, хвастливого из страха, обманувшегося в Ренате Фукс". Под этими строками он нарисовал рожу с большим носом и другую с маленьким и несколько раз написал: "я, я".

Когда он снова вошел в спальню, Рената была в постели, а около кровати лежал Ангелус. Вероятно, она спала. Анзельм надел пальто, потушил свечи и пошел бродить по тихим, точно вымершим улицам. На одной из улиц ему встретился Гудштикер, возвращавшийся с какого-то вечера. Пальто его было расстегнуто, и на груди сверкала белизной крахмальная сорочка. Он остановился, поздоровался с Вандерером и начал бранить званые вечера, говоря, что привычка быть вежливым делает человека трусом. Он знал об истории с письмом от самого Вандерера, а также, в тенденциозной окраске, от графини, и невольно усвоил по отношению к нему несколько покровительственный тон.

- Почему вы в такой поздний час не дома? - спросил он. - Больны любовью? - И он задумчиво покачал головой. - Хотите услышать от меня одну истину? Человек только сам относится к своей влюбленности серьезно; для других она смешна. Для вас есть только один выход: уединение и труд, труд... Знаете, когда дело коснется того, чтобы опорочить упавшего, то все люди делаются братьями и сестрами.

- Это правда.

- Итак, держите голову выше и - доброй ночи! Гудштикер ушел, крепко пожав ему руку.

Но эта ночь не была доброю для Анзельма. Усталый, равнодушный ко всему, со смутной жаждой мести кому-то, он последовал за позвавшей его уличной женщиной, у которой и провел ночь. Он был неистов в постели с нею, как никогда прежде, требуя от нее абсолютного подчинения, заставлял терпеть боль и унижал словесно. К утру бедняжка была в синяках и кровоподтеках, однако смятая купюра, оставленная Вандерером на столе, заставила женщину поскорее забыть о странном клиенте.