Ужин окончился.

У камина в соседней комнате был уютный уголок, отделенный пальмой и китайской ширмой. Там стоял Вандерер, когда к нему подошла Рената. Она с тревогой посмотрела на Анзельма, беспокоясь, что этот вечер мог испортить ему настроение. Потом улыбнулась, опустив глаза. И снова Вандерер был охвачен глубоким чувством. Ему казалось, что он только для того и жил, чтобы теперь эта девушка вот так стояла перед ним в своем горьком недоумении, со своей печальной улыбкой.

- Чем, собственно, вы наполняете свою жизнь? - спросила Рената, рассеянно играя веером.

Вандерер сделал гримасу.

- Я ничего не делаю, а теперь менее чем когда-либо. Мое единственное занятие - ходить каждый день после обеда в картинную галерею, где я и остаюсь, пока не стемнеет.

- Я хотела бы вас кое о чем попросить, - торопливо сказала Рената. - Только не сердитесь на меня.

Ей хотелось знать историю Гизы.

Вандерер побледнел. Он мог бы сказать, что ему ничего не известно; но какое-то смутное чувство заставило его рассказать все, что он узнал от Зюссенгута.

Когда он окончил, Рената продолжала неподвижно сидеть, мрачно глядя в огонь камина.

- Я не понимаю этого, не понимаю жалкой охоты исключительно за телом, - произнес Вандерер после некоторого молчания. - Не знаю, я этого не испытал, но мне кажется, что если бы я любил женщину, то малейшее проявление ее внимания было бы мне так же дорого, как и ее поцелуй.

- Вы говорите, что никогда еще не испытывали этого? - тихо сказала молодая девушка, не отрывая глаз от огня.

Вандерер чуть заметно нагнулся вперед и покачал головой.

- Никогда. - Теперь он тоже смотрел на огонь. - Я, как и вы, ищу.

Рената вздрогнула, словно от внезапного холода.

- Пойдемте в зал, - сказала она, поднимаясь. "Какая у нее нежная и белая кожа", - думал Вандерер, идя сзади и любуясь обнаженными плечами девушки.

Графиня играла Шопена, опус 37. Но это было похоже на что угодно, кроме Шопена. Потом Адель Терке спела романс: "Я слышал журчанье ручья". Ее голос был острым, как битое стекло.

В одиннадцать все начали разъезжаться. Рената проводила герцога до дверей. Девицы трещали без умолку; баронесса спешила закончить рассказ о похождениях Тигра. В душе Вандерера презрение боролось с грустью. Шел дождь, поэтому он застегнул пальто и поднял воротник. У крыльца молча стояли кучера, и ветер развевал их желтые пелерины.

- До свиданья, Рената, - сказал герцог.

Девушка протянула ему руку, чуть заметно улыбнувшись, и обернулась к Вандереру, который ожидал очереди проститься с нею. Ее обнаженным плечам было холодно в прихожей, и она убежала в гостиную, шутливо щелкая зубами.

- Ну, сегодня у нас был очень удачный вечер, - сказала фрау Фукс. - А теперь, девочки, нам пора спать.

Последние слова относились к Лони и Марте, у которых было столько секретов, что, казалось, им не пересказать их до утра. Они спали наверху в мезонине, обычно на одной кровати, так как было страшно спать порознь, и к тому же некоторые секреты можно было передавать только шепотом, закрывшись с головой одеялом.

Фрау Фукс читала еще некоторое время газету, а Рената, как маятник, ходила по комнате. Потом подошла к роялю и начала играть. Мрачная и монотонная мелодия зазвучала под ее пальцами, как будто девушка хотела выразить звуками бушевавшую за окнами осеннюю бурю.

От этих звуков на сердце у нее стало так тяжело, что она опустила руки и закрыла глаза.

- Ты играешь что-то уж очень печальное, Рената, - сказала фрау Фукс, косясь на нее из-за газеты. - Я думаю, у тебя, в отличие от многих других, нет для грусти никакого основания.