Однажды, когда наполняли корзины песком, нашелся один из башмаков мастро Мишу. Рыжак при этом до такой степени был охвачен дрожью, что пришлось на веревках поднять его на Божий свет, совсем как осла, ни с того, ни сего лягающегося по воздуху. Других вещей мастро Мишу пока не нашли, хотя знающие люди уверяли, что это было именно местом, где его завалило. Несколько новичков с интересом толковали, до какой степени своенравен песок, отбросивший башмаки в одну сторону, ноги же дурачины--в другую.

 С тех пор, как нашли башмак, мальчик стал так бояться увидеть среди песку обнаженную ногу отца, что не хотел больше работать в этом месте, за что его поколотили и поставили на работу в другом конце галереи.

 Через два или три дня нашли труп мастро Мишу, как он был, лежащий лицом книзу, в панталонах, и казавшегося набальзамированным. Дядюшка Момму заметил, что покойник, должно быть, сильно мучился, прежде чем пришлось умереть: пилястр похоронил его заживо; ясно видно было как Миту инстинктивно пытался освободиться, разрывая песок. "Совсем, как сынок, -- повторял хромой; -- он рылся с той стороны, пока мальчишка копал здесь". Однако ничего не сказали малому, зная его мстительность.

 Возчик Гаспаре выволок из подземелья труп, подобно тому, как вывозил оттуда песок и околевших животных, с тою только разницею; что на этот раз скелет принадлежал крещеному христианину. Вдова перешила панталоны и рубашку рыжаку, который, таким образом, был впервые одет почти заново. Башмаки были поставлены в сторону до того времени, пока он вырастет и они станут ему в пору: уменьшить их нельзя, а жених сестры не хотел носить вещей с покойника. Рыжак разглаживал панталоны, казавшиеся ему мягкими и гладкими, точно руки отца, когда-то гладившего его жесткие, рыжие волосы. Башмаки он повесила, над инструментами на гвоздик, точно туфли папы. По воскресеньям он чистил их и примерял, потом ставил на землю рядышком и, положивши локти на колени, думал о чем-то по целым часам; Бог весть, что носилось в его мозгу! У него были странные мысли! Ему, например, достались заступ и лом отца, и он работал ими, хотя для него они были тяжелы. Когда ему предложили продать их, обещая заплатить как за новые, он отказался; руки отца, его работа сделали их гладкими и блестящими, и ему не нужно других, работай он еще хоть сотни лет!

 В это время, от трудов и старости, околел серый осел, и возчик Гаспаре выкинул его труп в овраг. "Так и следует, -- восклицал рыжак; -- ненужное тряпье выбрасывается вон". Он ходил смотреть на осла, лежавшего на дне оврага и таскал с собою Лягушку, которому очень не хотелось этого. Но рыжак толковал, что на свете надо приучаться смотреть в лицо вещам, хороши ли они или дурны. Он глядел с жадным любопытством на собак, сбегавшихся со всех сторон на труп. Собаки разбегались при появлении мальчиков и размещались по ближним возвышениям. Рыжий не позволял Лягушке разгонять их, -- Погляди-ка на эту черную собаку, -- говорил он; -- она не боится твоих камней, не боится потому, что голоднее других. Погляди, как выдаются ее ребра. Теперь осел ничего не чувствует, лежит спокойно, вытянувши ноги, позволяя собакам обедать себя и обнажать его кости; собачьи зубы, не заставят его выгнуть спину, как прежде при ударе заступа, которым бывало награждали его. Так идет все на свете! Серый получил на своем веку сколько нужно палок -- у него бывали взгляды, что казалось, он говорил: "Перестаньте! Перестаньте!" Теперь же глаза его пожирают псы, и ему нипочем ни кнут, ни палки. А если бы он совсем не родился, было бы еще лучше".

 Меланхолическая и пустынная равнина тянулась на сколько ее обхватывал взор, подымаясь и спускаясь холмами и оврагами, темная и морщинистая, без признака жизни, без трескотни сверчка, без птички, которая бы летала над нею. Ничего тут не было слышно, даже ударов кирок, которыми работали под землею. И всякий раз рыжий повторял, что земля здесь во все стороны перекопана галереями к горе и долине, до такой степени, что раз как-то один рудокоп отправился, имея черные волоса на голове, а вернулся уже седым; у другого же погас факел и, напрасно кричал он оттуда о помощи: никто не мог его слышать. -- Он сам только слышал свои вопли, -- прибавлял он и при этой мысли вздрагивал.

 -- Хозяин часто посылает меня подальше туда, куда все боятся идти. Если и не возвращусь, никто не станет меня искать!

 В летние ночи, когда звезды сияли над рудником, а поля, его окружающие, были темны как всегда, рыжак, развалившись на мешке, с лицом, устремленным к небу, наслаждался тишиной и звездным сиянием. Он ненавидел лунные ночи, когда море блестело и переливалось искрами, поля обрисовывались ясно и рудник казался еще печальнее и пустыннее.

 -- Для нас, -- утверждал рыжий, -- всегда и везде должна быть темнота!" Сова кричала над рудниками, перелетая с одного места на другое; он же уверял, что "сова чувствует мертвецов в подземелья и печалится, что не может их добыть".

 Лягушка боялся сов и летучих мышей, но рыжий говорил, что тот, кому суждено быть одиноким, не должен ничего бояться; серый осел, и тот не боится обгладывающих его собак с тех пор, как его тело не чувствует боли.

 -- Ты привык работать на крышах, точно коты -- говорил он ему, -- тогда было другое дело. Теперь же когда приходится жить под землею, как кроту, не надо трусить ни кротов, ни летучих мышей. Летучие мыши те же кроты, только с крыльями; кроты же всегда бывают там, где мертвецы".

 Лягушка испытывал удовольствие, рассказывая ему про звезды на небе, про то, что наверху есть рай, куда направляются умершие, если в течение земной жизни были добры и не причиняли неприятностей родителям. -- Кто это тебе все наговорил? -- спрашивал рыжий. Лягушка отвечал, что рассказывала ему мать.

 Тогда рыжак почесал затылок, хитро улыбаясь с выражением, ясно показывающим, что видал виды.

 -- Мать говорила тебе так потому, что вместо панталон тебе нужно носить юбку. И, подумавши, прибавлял:

 -- Мой отец никому не делал зла. Однако он находится внизу.

 Лягушка, уже перемогавшийся некоторое время, заболел, да так сильно, что его увезли из шахты, посадивши в корзину, бледного и дрожащего от озноба, точно мокрая курица. Один из рабочих заметил, что мальчишка не годился для этой работы: работать в шахте, не оставивши шкуры, мыслимо только человеку, родившемуся там. Рыжий гордился при мысли, что он родился в шахте, что здоров и силен, несмотря на скверный воздух и лишения. Он взваливал на плечи Лягушку и поддерживал в нем, на свой лад, бодрость духа, крича и поколачивая его. Но как-то раз после этих ласк у Лягушки пошла кровь горлом. Рыжий перепугался и клялся, что не мог принести ему вреда. Чтобы доказать это на деле, он колотил себя камнем по груди и по спине; один из присутствующих рудокопов хватил его по плечам так сильно, что этот удар прозвучал, как по барабану, но Рыжий даже не пошевелился и только когда рабочий ушел, прибавил: -- Видел? Мне ничего не сделалось! А он хватил сильнее моего, клянусь тебе!

 Лягушка не выздоравливал и продолжал харкать кровью, а по вечерам его трепала лихорадка. Рыжак усчитал несколько сольди от своей еженедельной платы, покупал ему вина и горячей похлебки и даже отдал свои панталоны, которые могли лучше прикрыть его. Но Лягушка кашлял и кашлял; иногда казалось, что он задохнется, по вечерам же положительно нельзя было прекратить его озноба; ни мешками, ни покрывая его соломой, ни сажая к огню.

 Рыжак неподвижно видел подле него, сложив руки на коленях, устремив на него раскрытые глаза, будто желая списать с него портрет. Слыша его стоны, видя лицо и глаза потухшие, как у серого осла, когда тот подымался с кладью в гору, он бормотал: -- "право лучше ему поскорее отправиться! Лучше околеть, нежели так мучиться". Хозяин говорил, что Рыжий способен размозжить голову мальчишке и что надо за ним присматривать.

 Наконец, в один из понедельников Лягушка не пришел на работу. Хозяин отнесся к этому равнодушно, так как в подобном состоянии служишь скорее помехою, нежели подмогою. Рыжак же в субботу отправился навестить приятеля. Бедный Лягушка принадлежал теперь уже больше тому миру, чем нашему; а мать его так плакала и горевала, будто он был из тех, что зарабатывают по десяти франков в неделю. Этого не мог понять Рыжак и спрашивал у Лягушки, почему его мать убивается, когда он в продолжение двух месяцев ничего не заработал? Лягушка не отвечал и, казалось, весь ушел в соображение, сколько перекладин было на крыше. Рыжий же пришел к заключению, что мать Лягушки горевала потому, что сын ее всегда был слаб и болезнен, как ребятишки, которые не могут оставить материнской груди.

 Спустя некоторое время в шахте объявили о смерти Лягушки. Рыжий подумал, что сова теперь кричит по ночам для его друга, и начал снова посещать осла в овраге, куда они ходили, бывало, с Лягушкою. От серого ничего больше не осталось, кроме обглоданных костей. Таким будет и Лягушка, и его мать осушит потом слезы, как мать Рыжака осушила свои после смерти мужа. Ведь она вторично вышла замуж и жила в Чифали; сестра также была замужем, и дом их опустел. Обеим было не до него, и их не интересовало -- били ли его или нет, да и его тоже это не занимало; когда он станет таким, как серый или Лягушка, он совсем ничего не будет чувствовать.

 Около этого времени в шахте явился новый рабочий, который прятался ото всех насколько можно; рабочие толковали, что он удрал из тюрьмы, и если его поймают, то опять засадят на долгие годы. Рыжий при этом узнал, что тюрьма такое место, куда сажают воров и негодяев, вроде его, и что их держат там взаперти и под стражей.

 С этих пор в нем пробудилось болезненное любопытство к незнакомцу, испробовавшему тюрьмы и сбежавшему оттуда. Но беглец скоро объявил коротко и ясно, что утомлен проклятою жизнью землеройки и предпочитает провести на каторге всю жизнь: тюрьма в сравнении просто рай, и он отправится туда собственными ногами.

 -- Тогда почему все те, которые работают в рудниках, не идут в тюрьму? -- спросил Рыжий.

 -- Потому что не все такие негодяи как ты! -- ответил хромой.-- Но не бойся, ты еще попадешь туда и оставишь там свою шкуру!

 Однако, свою шкуру рыжий оставил в шахте, также как и его отец, но только другими, образом.

 Нужно было освидетельствовать проход, который, как толковали, сообщался с большим колодцем налево, к стороне долины. Если это было так, то можно было бы распустить добрую половину рабочих в шахте. Если же не так, то являлся риск потеряться и больше не вернуться. Ни один отец семейства не желал рисковать собою, ни позволить это своим детям за все золото на свете.

 У Рыжака не было никого, кто взял бы за его кожу все золото мира, даже в том случае, если бы она заслуживала этого; ни матери с новым мужем, ни сестре не было до него дела. Дом их стоял запертым, и у него там ничего не было, кроме башмаков отца, висевших на гвоздях. Ему и прежде доставались опасные работы, рискованные предприятия: если он не заботился о себе, другие, понятно, не думали о нем. Когда его послали на поиски, он вспомнил о пропавшем рудокопе, который ходит уже целые годы впотьмах, крича о помощи, хотя никто его не может слышать. Однако ничего не сказал, взял лом, заступ, кирку своего отца, фонарь, мешок с хлебом, фиаско с вином и отправился. С той поры не слыхали о нем.

 Таким образом, не нашлось даже костей его. Мальчики-рудокопы понижают голос, говоря о нем в подземелье, боясь вдруг увидеть его перед собою, с его рыжими волосами и серыми глазищами.

-------------------------------------------------------

 Источник текста: Иванов М.М. Очерки современной итальянской литературы. -- Санкт-Петербург: А. С. Суворин, 1902. -- 343 с.; 21 см. С. С. 238--253.