Я зашел сегодня на аукцион отеля Друо, думая попасть на распродажу библиотеки, в которой находилась одна книга, которую я очень давно разыскивал. Книга не имела ничего общего с редкими изданиями Эльзэвиров и Альдов! Дело шло о сочинении Лафонтена в одном томе, изданном Риньу в 1826 г. и где на первом листке заголовка была надпись: "Г. Бальзак, издатель-собственник. Улица Марэ-Сен-Жермен, No 17" -- так как это была первая книга, изданная знаменитым романистом, когда он вздумал устраивать свои дела. Оказалось, что я ошибся на один день, но мое почитание великого Оноре было все-таки вознаграждено самым неожиданным образом. Мне удалось узнать историю, которая была совершенно в духе великого романиста, где смешивались и фантазия, и высокая гуманность, и особая женственность, и оттенок злой насмешки над жизнью.

 Вот, в чем эта история заключалась.

 Убедившись, что я ошибся числом, я направлялся к выходу. Остановленный толпой, пробиравшейся в одну из зал отеля Друо, я полюбопытствовал спросить у сторожа: на какую распродажу стремилась такая масса людей?

 "Распродажа вещей г-жи Манон Леско" -- последовал ответ. Тогда я вспомнил, что действительно читал в газетах о смерти этой особы, решившейся принять такой странный псевдоним. Т. к. я знал ее только по имени, то для меня не представляло никакого интереса присутствовать при продаже, оставшегося после нее имущества, но натиск толпы невольно меня увлек, и я попал в залу, где мог видеть все предложенное на распродажу.

 Кому не знакомо это зрелище? Это обычная выставка богатых платьев, подозрительного белья, кричащей мебели, сомнительных предметов искусства, рекламных драгоценностей. А кругом остатков роскоши, одновременно торжествующей и презираемой, сплетни и говор толпы, и какой толпы! Подозрительные торговки старым платьем, завистливые и в тоже время насмехающиеся особы полусвета, жадные старьевщики, утомленные франты!.. Поэтому я искренно изумился, увидав в первых рядах этого сброда одну из самых изящных женщин Парижа, вполне достойной своего знатного имени: Графиню де Мегре-Фояк. Уж не то было удивительно, что г-жа де Мегре попала в эту залу, зная, чьи вещи продавались, но то, что она с видимым интересом следила за этой распродажей -- было уже совершенно необъяснимо для тех, кто знал ее характер и тонкую чуткость натуры.

 Ее наружность вполне соответствовала ее душевному складу: и необыкновенно тонкое и деликатное личико, и стройный худенький стан, и мягкие манеры, и хрупкая нежность рук и ножек.

 В течении десяти лет, с тех пор как она удостоила принять меня в число своих близких знакомых, я всегда видел в ней необыкновенно сдержанную особу, которая как-то болезненно трепетала при малейшем несдержанном слове, сколько-нибудь рискованном жесте! И вдруг увидеть ее сидящей на стуле у самой перегородки и следящей за ударом молотка, распределяющего по рукам обноски этой знаменитой продажной особы, -- это было прямо поразительно! Не доставало только, чтобы она еще вздумала оспаривать у своих подозрительных конкурентов какую-нибудь вещь, принадлежавшую этой особе!

 А между тем это как раз и случилось, к моему величайшему изумлению. Аукционист выставил на продажу маленький старинный веер из слоновой кости и алансонских кружев.

 -- Пятьдесят франков, -- пропищал он, -- кто желает дать пятьдесят франков?

 -- Шестьдесят франков! -- послышался еле слышный голос Алисы де Мегре-Фояк.

 Казалось, от волнения при таких непривычных для нее условиях, у нее совсем занялось дыхание.

 -- Семьдесят франков, -- послышался мужской голос, который мне показался также знакомым, и я старался разглядеть лицо соперника изящной графини в борьбе за эту безделушку, уже опозоренную своим происхождением. Но разглядеть его мне не удалось из-за толпы.

 -- Сто франков! -- проговорила графиня, тоном человека желающего крупной прибавкой за раз положить конец борьбе.

 -- Сто двадцать! -- последовал ответ мужчины, и борьба затянулась между этими двумя фантазиями.

 -- "Двести Франков"! -- "Двести пятьдесят!" пока, наконец -- графиня совершенно уже окрепшим голосом не произнесла: "тысячу франков!" -- совершенно неподходящую цену для такой незначительной безделушки. Больше прибавки не последовало, и молоток аукциониста передал право на веер куртизанку знатной даме с безупречной репутацией.

 Быстрая передача синей ассигнации, веер положенный в муфту, и покупательница быстро направилась к дверям, как будто она только за этим и приходила.

 У дверей я ее догнал. Она меня не видела и, быть может, желала, чтобы ее странный поступок остался никому неизвестен. Но желание выяснить эту загадку, понять которую я совершенно не мог, взяло верх над моей скромностью и, догнав ее на лестнице, я обратился к ней со словами:

 -- Должен признаться, что вы меня весьма удивили! -- сказал я ей после обычных фраз при встрече.

 -- А! Вы были в зале? -- отвечала она и краска залила ее тонкое личико

 Мы молча спускались по лестнице, я -- сконфуженный моей нескромностью, а она видимо смущенная.

 Но затем, слегка закинув свою головку обычным, немного надменным, жестом, она обратилась ко мне с вопросом:

 -- А чем же вы объяснили себе свое недоумение относительно моего поступка. Что вы подумали?

 -- Зная вас, -- возразил я, -- и будь вопрос не о распродаже вещей Манон Леско, я бы держал пари, что дело идет о каком-нибудь благотворительном акте... О доме милосердия...

 -- Ничего подобного! -- прервала она меня с раскатом веселого смеха.

 Очень часто, такие женщины как она, очень несчастные и оставшиеся очень честными, поддаются таким приступам детского веселья, открывающим необыкновенную молодость души, под покровом постоянной меланхолии! Это было только мимолетным проблеском, и, снова задумавшись и, указывая на полинявший футляр веера, она тихо прибавила:

 -- Вы говорите о делах милосердия, ну... а эта безделушка мне именно является напоминанием о деле милосердия, которую я не оказала вовремя: оттого мне и захотелось ее приобрести.

 Она снова замолчала.

 Загадка делалась все необъяснимее. Но последние слова должны были иметь особый смысл. Эта очаровательная и изящная графиня была из тех женщин которые сохраняют среди светской суеты горячее чувство набожности, близкое к мистицизму. Это то, что я называю власяницей, носимой под шелком. Я не сомневался более в том, что воспоминание, вызываемое этим веером было из печальных и что она хотела иметь его при себе поближе, чтобы терзать свою совесть угрызением. Но какими угрызениями? Осмелюсь ли я настаивать узнать об этом?.. Но она меня избавила от совершения новой и худшей еще неделикатности, сказав мне у выхода:

 -- Вы куда отсюда? -- и на мой ответ, прибавила: -- Я вас по дороге отвезу. Мой автомобиль здесь... и дорогой я вам все расскажу... не для того, чтобы дать вам сюжет для нового романа, -- поддразнила она меня с нежной иронией, а затем продолжала серьезно: -- но потому, что это приключение может служить уроком и вам, как послужило мне.