Но хотя я и открыл глаза, после этого разговора, но увидал только ряд событий самого пошлого образа, вполне исключающих гипотезу о трагически, глубоко романтичном супруге, возобновляющем жертву Жорж-Сандовского Жака, очень уж страшным путем. -- Когда дело идет о романтизме, то где начинается странное и где кончается искреннее? Вскоре разрыв между Геневиллями состоялся по обоюдному согласию и без скандала. Мария де Геневилль сохранила отель, значительную ренту, а публика не засчитывала этого великодушия в счет мужа считая, что он принужден был так поступить. Никто из супругов не стремился к формальному, церковному разводу, довольствуясь тем, что они разошлись и по странному заблуждению это считалось очень благородным со стороны жены, не смотря на то, что она не стесняясь афишировала свою связь с де Берзаком. Почему-то считалось, что регулярный брак разведенной жены, имеет более опасные последствия, чем простая связь. Последняя только личный поступок, а брак разводки пагубный пример.

 Словом, светские салоны оправдывали любовников в ущерб мужу, поведение которого опровергало теорию Артура Ланглуа насчет Брутов. Если де Геневилль играл роль игрока и развратника, чтобы отвести глаза от действительности и оправдать жену, то за чем же было продолжать ее после того как цель была достигнута? А между тем его имя продолжало греметь в числе поклонников и пиковой дамы, и дам сердца, и демона выпивки!

 В это время мне пришлось предпринять довольно долгое путешествие, и в этот промежуток Артур Ланглуа успел умереть. Время шло дни за днями, и я, изменив свой образ жизни и не встречая больше ни г-жу де Геневилль, ни Берзака, ни Теодора де Геневилля, совершенно почти забыл их историю, и удержал в памяти только парадокс моего приятеля насчет Брута. Не раз в течение последующих десяти лет, я мог убедиться, что в нем много правды, хотя относительно Геневилля Ланглуа и ошибся.

 Но вероятно его рассказ бессознательно довольно сильно подействовал на мое воображение, потому что ничем иным я не могу объяснить моего необычайного, по жестокости любопытства, которое я проявил, поступка, за которой бы я осудил каждого; но не соверши его, я не мог бы получить ключа к загадке заданной мне Ланглуа и поделиться этим с читателем.

 Возбудил во мне этот прилив неудержимого любопытства, разговор, услышанный мною в ложе оперы. В сущности, он был совершенно обыденный, но разом воскресил в моей памяти мою беседу на диване в клубе с моим покойным приятелем:

 -- И это уже объявлено официально, брак маленького Берзака? -- спрашивала хорошенькая женщина, тех же лет, какие имела десять лет тому назад г-же де Геневилль... Она кокетливо обмахивалась веером, задавая вопрос одному из своих поклонников, очень довольному, что может сообщить свежую новость.

 -- Только сегодня вечером объявлено. Я обедал у Контэ... а мать де Берзака ведь сестра герцогини... значит мои сведения самые точные...

 -- Вот почему ложа Марии де Геневилль сегодня не занята! -- заметила его собеседница. -- Я считала ее храбрее... Надо непременно показаться в свет, когда человек связанный десятилетней связью вам подстраивает такую штуку... нельзя признаваться, что вас бросили, и вы от этого в отчаянии... Ну что же, -- продолжала она подумав, -- быть может это явится поводом для ее возвращения к мужу...

 -- К Геневиллю? -- воскликнул со смехом другой посетитель ложи. -- Самый ее жестокий враг ей этого не пожелает! Вы не знаете, что это стало за отребье рода человеческого!.. С десяти часов утра он уже пьян, а в полночь надо посмотреть у Филлипса, на что он похож!..

 Название этого бара, знаменитого во дни моей молодости между спортсменами и где можно было встретить принца королевской крови распивающего английскую водку с букмекерами, пробудило во мне серию воспоминаний о часах, проведенных там, и меня неудержимо потянуло взглянуть на место, где я проводил время с друзьями, большинство которых находилось уже в могиле.

 Вопрос, зачем я туда иду, пришел мне на ум уже поздно, когда я был уже у дверей кабачка, и я также бессознательно отгоняя его, открыл дверь в большую залу, где все оставалось по-старому.

 Тот же запах джина Виргинского табака, те же высокие табуреты, те же гравюры лошадей и скачек по стенам. В углу большой залы была дверь, ведущая в малый зал, где обыкновенно заседали завсегдатаи этого притона, напивавшиеся серьезно в течении долгих часов.

 Я прошел туда и сейчас увидал того, кого искал, Геневилль сидел на диване, опираясь локтем на стол и положив подбородок на руку. Да, человек назвавший его отребьем человеческого рода, был прав. Гордый молодец сорока лет, оставшийся в моей памяти, красивый, высокомерный, державшийся великолепно, превратился в противного старикашку с отекшим лицом с налитыми кровью глазами, под которыми некрасиво отвисли слезные мешки, с испещренным пятнами лицом и отвислой, мокрой губой. Только в одежде оставались привычки прежнего джентльмена: он был во фраке, в белом жилете с цветком в петлице, а поседевшую голову покрывал блестящий цилиндр. Который по счету стаканчик джину он пропускал? Куча стоявших на столе пустых блюдечек указывали на их число, и объясняли причину его отупелого взора. Мне следовало при этом печальном зрелище немедленно удалиться, это было бы великодушно, но я напротив уселся против него и назвав себя обратился с вопросом о его здоровье, точно мы накануне виделись. Я рассчитывал, и мой расчет оправдался, на полную неспособность пьяниц чему-нибудь удивляться. Геневилль нисколько не изумился ни моему появлению, ни моему вопросу, и отвечал заплетающимся языком:

 -- Я совершенно здоров, совершенно...

 Видя его в этом состоянии полу бессознательности, являющейся формой опьянения у застарелых пьяниц- мной снова овладел припадок жестокого любопытства, о котором я уже говорил. Убедившись, что нас никто не слышит, я без всякого приготовления обратился к нему со словами:

 -- Вы помните Мельхиора де Берзака, г-н де Геневилль? Я ожидал, что при этом имени вздрогнет маска обманутого мужа, блеснут глаза, он сделает какой-нибудь жест. Если бы даже я сделался жертвой внезапной вспышки его гнева, я бы нисколько этому не изумился. Но он тем же тоном возразил:

 -- Почему вы меня об этом спрашиваете?

 -- Да так, -- отвечал я -- мне сообщили сегодня об его женитьбе, вот и все.

 -- Зачем вы мне это говорите, -- с блуждающей улыбкой повторял пьяница, а затем, пожав плечами прибавил:

 -- Какое, хотите вы знать, мне теперь может быть до этого дело?

 Слово "теперь" было произнесено иначе чем первая фраза, будто как в нем зазвучала новая проснувшаяся струна. Я не понимаю теперь, отдавая себе отчет в этом странном диалоге, как мог я его вести дальше. Это можно только объяснить страстью изучать человеческое сердце, страстью овладевающей физиологом, производящим опыты вивисекции. Мне даже стыдно теперь вспомнить, с какой жестокостью палача, я напирал именно на самое больное место:

 -- Теперь? Значит раньше бы вы этого брака не допустили?.. -- затем я сразу выговорил: -- Ну да, мне это же говорил Артур Ланглуа. Вы не забыли Артура Ланглуа? Нет. Не забыли и одной с ним беседы, которую вели вскоре после его знакомства с г-жой де Геневилль?.. Ну-ка! Постарайтесь собрать ваши воспоминания!

 И я повторил, имел смелость повторить фразу которую мне передал Артур Ланглуа: "Если вы ее возьмете, то уже и не расстанетесь с ней!" Правда ли что вы так ему сказали? Вы это помните?..

 На этот раз он на меня взглянул, этот пьяница, и таким взглядом, какого я не забуду во век. Если я не совершил преступление в смысле гуманности, пользуясь тем полубессознательным состоянием, в какое водка погрузила этого человека, я был достаточно наказан этим взглядом, такой ужас и страдание я в нем прочитал, так что они невольно передались и мне.

 Он попытался встать, но так как ноги отказывались ему служить, так он был пьян, он снова упал на диван и разразился страшным, как какая то искра, смехом. Это был тот спазматический толчок, внезапное и мгновенное пробуждение, какие бывают у этих несчастных. Мой вопрос явился той электрической искрой, которая пробудила его сознание. Но это было только на минуту, сейчас же наступил упадок, и он заговорил сам с собой, с бессвязной болтливостью пьяного, механически, с паузами и перерывами, не отдавая себе ни в чем отчета.

 -- Какое мне до этого дело?.. -- бормотал он, употребляя при этом энергичное словечко, которое я пропущу.

 -- Да... Какое мне до этого дело?.. А Ланглуа? Ланглуа... да Артур Ланглуа... я его помню, красивый малый... Он умер... Он испугался, как я с ним поговорил... А тот... другой... он не испугался... И он и она подумают, что я теперь испугался, а мне какое дело?.. -- и снова отвратительное ругательство, -- Первое время я пил, что бы не догадались, а теперь дело другое... -- И он дрожащими руками поднял стакан и отпил глоток.

 -- Вот эта штука не обманет! -- воскликнул он, подмигивая мне с ужасным смехом, приводившим меня в дрожь. -- Пусть его женится! Можете ему сказать, пусть женится, а если вы пришли ко мне от нее. тот же ответ! тот же, тот же... -- повторял он сиплым голосом, а затем, окончив свой стакан, откинулся к спинке дивана, как бы желая уснуть. Он закрыл глаза... Нарочно ли он притворялся или по-настоящему дремал, но он даже не приподнял век, когда я встал совсем потрясенный этой короткой сценой, которую мне так трудно и тяжело передавать. И я убежал из этого притона, не имея духу продолжать мое бесчеловечное исследование. Я знал уже довольно, чтобы убедиться, что Ланглуа был прав: Геневилль разыграл роль Брута, как мой покойный друг утверждал. Он разыграл комедию разврата по какому-то необыкновенному рыцарскому чувству, он, этот мещанин, выскочка, женившийся на знатной барышне! А затем он и действительно обратился в пьяницу, маска приросла к коже. Притворное пьянство перешло в роковую привычку, и я присутствовал при последней сцене этой трагедии.

 Никогда еще я не видел ничего более горького!

----------------------------------------------------------------------------------

 Источник текста: журнал "Вестник моды", 1910, NoNo 40, 42. С. 392--394, 411--414.