Стук в дверь избушки прозвучал настойчиво и громко.

— Кого там Нечистый несет? — проворчала знахарка, направляясь к двери.

— Свои, бабушка, свои, — донеслось снаружи. — Отворяй.

Нина узнала голос. Это был Олаф.

Бабка с ворчанием отодвинула засов. В избу ворвался холодный ночной воздух, а вместе с ним — староста. Красный, запыхавшийся, в плаще, изодранном ветками. В руке он держал запечатанный пергамент.

— Госпожа, — выдохнул он, не глядя на бабку, — слава Заступникам, вы живы. Мы уж думали... Там... — он махнул рукой в сторону леса, — стражники вашего герцога весь лес прочесали. Того мастера ищут. Да только болото их не пускает.

— Что случилось, Олаф? — Нина приподнялась на локтях. Голова закружилась, но она заставила себя не откидываться обратно. — Ты не просто так пришел.

Олаф кивнул и протянул пергамент.

— Гонец из замка герцога. С час назад прискакал. Сказал, велено передать лично в руки. Я сразу сюда, — он запнулся, глядя на бабку, — Дело срочное, говорят.

Нина взяла пергамент. Пальцы плохо слушались, и она с трудом сломала сургучную печать с гербом фон Торнов.

Развернула и начала читать.

С каждой строчкой кровь отливала от лица.

«Дражайшая моя супруга.

До меня дошли вести о твоих трудах в Гранфельде. Признаюсь, я был удивлен. Ты всегда казалась мне существом робким и неспособным к самостоятельным решениям. Видно, уединение и молитвы пошли тебе на пользу.

Через две недели я прибываю в замок герцога Эрнстальского. Королевская охота — дело важное, и герцог лично пригласил меня в качестве младшего советника короля. Я намерен представить тебя ко двору. Ты — моя жена, и твое место рядом со мной.

Кроме того, довольно уже пустых отговорок о здоровье и молитвах. Нам нужен наследник. Мой отец в моем возрасте уже имел трех сыновей. Да и вы не молодеете, Нинель. Я жду вас в замке герцога ровно через две недели.

С глубоким уважением, твой супруг, барон Райнер фон Торн».

Нина дочитала. Перечитала еще раз. И еще.

— Госпожа? — Лизхен — Лизхен? Но ее же забрали… — Госпожа, что там? — спросил Олаф, и в его голосе прозвучала тревога.

Нина не ответила.

Пергамент выпал из рук и упал на грязный земляной пол.

— Госпожа! — бабка подскочила к ней. — Да что с вами? Вы белее мела.

Нину затошнило.

Это было не метафорическое «меня мутит от отвращения» — ее тошнило по-настоящему. Желудок сжался, во рту появился привкус желчи. Она отвернулась к стенке и ее вырвало — прямо на соломенную подстилку и во рту разлилась отвратительная горечь.

Лизхен — верная, преданная Лизхен — сидела в тюрьме по ложному обвинению свекрови. А ее — Нину — муж звал… нет, требовал… в супружескую постель.

И тут чужая память ударила с новой силой.

Первая брачная ночь. Свечи оплывают, бросая тени на парчовый балдахин. Нинель стоит у кровати, дрожащая, в длинной ночной рубашке, которую шили специально к свадьбе. Она ждала этого дня — ждала, когда красавец-муж, тот самый принц из сказки, возьмет ее за руку и скажет что-то нежное.

Райнер вошел в спальню, не глядя на нее. Сбросил камзол на пол. Сапоги пнул в угол.

— Ложись, — сказал он. — И не смотри на меня так.

Нинель попыталась улыбнуться, протянула руку.

— Райнер, я… я так рада…

Он перебил, даже не взглянув.

— Рада? — усмехнулся. — Не смеши меня. Я женился на тебе из-за магии, которую ты передашь моим сыновьям, а не из-за твоих восторгов. Ты нужна мне для наследника. И все.

Он подошел к ней и стянул с нее рубашку. Она вскрикнула и прикрылась руками.

— Не надо… пожалуйста…

Райнер усмехнулся.

— Ты же только что была так рада... Лежи смирно и не ной... Ты и так не в моем вкусе

Он сделал это быстро, грубо, не глядя ей в лицо. А когда закончил, встал, отвернулся и сказал:

— Надеюсь, ты быстро понесешь.

И ушел.

Нинель осталась одна. Лежала на разорванной простыне, смотрела в потолок и плакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. На щеке наливался синяк: он нечаянно ударил ее локтем, когда переворачивался.

А наутро Хелен, свекровь, вошла в комнату без стука, оглядела кровать, поморщилась и сказала:

— Ну что ж, по крайней мере ты девственница.

Нинель промолчала.

С этого дня она всегда молчала.

Нина вынырнула из воспоминания, как из ледяной воды. Судорожно вдохнула. В избе пахло дымом, травами и ее собственной рвотой.

Бабка уже убрала подстилку, сунула ей в руку кружку с мятным отваром.

— Пей, — велела коротко. И — Олафу, не оборачиваясь: — Ты что, не видишь, госпоже плохо? Выйди.

Олаф попятился к двери.

— Прощения прошу, госпожа. Я за дверью, госпожа. Если что — кликните.

Дверь закрылась.

Нина осталась с бабкой и немым стариком. Тот сидел в углу, не двигаясь, но его светлые глаза — внимательные, все видящие — смотрели на нее с такой тяжелой жалостью, что Нине стало не по себе.

— Бабушка, — сказала она. Голос сорвался. – Муж мой едет. Через две недели. Хочет… — она сглотнула. — Хочет, чтобы я родила ему наследника.

Бабка Верея помолчала.

— А вы не хотите?

— Я… Очень хочу, — Нина закрыла глаза, вспоминая свою одинокую жизнь в другом мире. – Но… Его прикосновения вызывают у меня рвоту. Я не могу. Я не хочу. Но… — она открыла глаза, посмотрела на старуху. — По закону я его жена. Он имеет право. У меня нет оснований отказать.

— Хочу- не хочу… Наши законы для мужчин писаны, — сухо сказала бабка. – И ничего с этим не поделаешь.

Нина горько усмехнулась.

— Так и вижу эту картину в суде. «Ваша честь, я не хочу спать с мужем, потому что он меня не любит и обращается как с вещью»? Меня поднимут на смех. Или объявят бесноватой. А потом запрут в башне, как сумасшедшую.

Она помолчала.

— Даже настоятельница встанет на его сторону. Для церкви долг жены перед мужем — священен. «Плодитесь и размножайтесь». Она сама мне это цитировала… Да и я ребеночка очень хочу, если честно… — Нина аж задохнулась от одной мысли, что может прижать к себе маленький, нежный комочек и целовать крохотные пальчики.

Слезы навернулись на ее глаза, и в голове зашумело.

Бабка Верея села рядом, взяла ее холодную руку в свои.

— А герцог? — спросила она тихо. — Он-то что скажет?

Нина покачала головой.

— Герцог — не мой муж. И не мой защитник. У него свои интересы. Королевская охота — это важно для него. Он не будет ссориться с королевским советником из-за какой-то баронессы.

— Вы не «какая-то баронесса», — сказала бабка. — Вы спасли ему жизнь.

— А он дал мне деньги на дорогу, — отрезала Нина. — Мы в расчете.

Она замолчала. В голове метались обрывки мыслей, цепляясь друг за друга.

«У меня есть четырнадцать дней. Дорога до замка герцога от силы три часа верхом. Если я не поеду — муж приедет сам. Или пришлет стражников. Свекровь только этого и ждет — повод объявить меня недееспособной.

Если я откажусь лечь с ним в постель – меня точно запрут в сумасшедшем доме, и свекровь получит все, на что так мечтает наложить свои жадные руки. И тогда Гранфельд отойдет ему как компенсация? Недееспособные же не имеют права ничем владеть и все отходит опекуну…

А если соглашусь — он получит то, что хочет, и уедет. Но я останусь с этим воспоминанием. И, возможно, с ребенком. С его ребенком. Но тогда ни о каком разводе уже точно не может быть и речи».

— Госпожа, — голос бабки вернул ее в реальность. — Вы думаете о том, как отказать. А вы подумайте о том, как сделать так, чтобы он сам не захотел.

Нина подняла голову.

— Что?

— Вы умная женщина, — бабка усмехнулась. — А придумываете глупости.

Нина посмотрела на нее долгим взглядом.

— Ты предлагаешь мне обмануть мужа?

— Я предлагаю вам выиграть время, — бабка встала, подошла к печи, помешала в горшке. — Время — единственное, что у вас есть. И единственное, чего вы можете добиться. Четырнадцать дней до охоты…

Она повернулась к Нине.

— А пока — спите. Завтра вы вернетесь в Гранфельд. И будете делать то, что умеете лучше всего — работать.

Нина хотела возразить, но слова застряли в горле.

Она посмотрела на свои руки. Эти руки построили целое производство. Вырвали ее из голода и унижений.

И эти руки не должны сжиматься в кулаки от бессилия перед мужчиной, который считает ее своей вещью.

— Я поеду, — сказала она тихо. – Вызволю Лизхен и поеду. И мало ему не покажется.

Бабка Верея ничего не ответила.

Старик в углу медленно кивнул, и в его глазах блеснуло что-то похожее на одобрение.