Висбаден

Снейдер сидел в своем кабинете, мрачно уставившись на рабочий стол. Ладони все еще оставались шершавыми от бетона, а правая рука была в гипсе. По крайней мере, ему до сих пор удавалось сохранять гипс белоснежным, и он отшивал всех коллег, желавших оставить на нем свои каракули, – всех, кроме Дромайера. Тот настоял на том, чтобы поставить на тыльной стороне ладони свою печать, а затем подписался: «Фридрих Железный кулак Дромайер». После чего крепко пожал Снейдеру левую руку.

Его отражение в зеркале – с переломанным и вправленным носом, темно-синей, почти черной областью вокруг глаз, раздутой губой и ожогами на щеке и лбу – было невыносимо.

Даже чистая белая рубашка, идеально отполированные новые кожаные ботинки и новехонький костюм, в котором он впервые после недели на больничном пришел в офис, не могли изменить его жалкое состояние.

Перед телефоном и клавиатурой дымилась чашка ванильного чая. Пить было все еще больно, потому что горло, обожженное едким бетоном, пока не зажило, но он делал маленькие глотки. Рядом с чашкой возвышалась стопа писем и папок с делами, а сверху лежала яркая открытка с Майорки, недавно доставленная в его кабинет по внутренней почте. Уже пять минут Снейдер смотрел на изображение большой желто-синей медузы, пульсирующей в море. Aurelia limbata.

Ему просто не хотелось разбираться с накопившейся за несколько дней почтой, тем более что впереди его ждали сотни встреч, вызовов на допросы и дачи показаний. Он ненавидел эту бюрократическую возню, как, пожалуй, никто другой. В конечном счете значение имело только одно: операция «Ноль-пять» была окончена и пережита.

В прошлую субботу произошло еще два теракта в Дуйсбурге и Бремене, в каждом из которых погибли по три человека, но все остальные удалось предотвратить буквально в последнюю секунду.

БКА совместно с БНД, службой государственной безопасности, всеми земельными полицейскими управлениями и Европолом смогли полностью обезвредить террористическую сеть. Только в Германии было арестовано более двухсот человек, еще тридцать – в Испании, Франции и Италии. Некоторые задержания сопровождались автомобильными погонями и перестрелками.

Кроме того, во время рейдов в Германии обнаружили девять тайников с оружием, в том числе один с бронебойными боеприпасами, склад взрывчатки с двумя тоннами C–4, два тайника с поддельными паспортами и автомобильными номерами, а также двенадцать миллионов евро наличными в разных валютах и десять миллионов в биткоинах и других криптовалютах, хранившихся на аппаратных кошельках.

Еще на двух складах были спрятаны радиостанции, ноутбуки, телефоны, аккумуляторы, глушители, балаклавы и бронежилеты, а также полуавтоматическое и автоматическое стрелковое оружие. Полиция конфисковала к тому же более сорока транспортных средств, включая два бронированных автомобиля для побега.

Если бы РАФ удалось осуществить всю операцию «Ноль-пять» в соответствии с планом, последствия были бы катастрофическими. Были подготовлены еще тридцать пять атак на медиахолдинги, штаб-квартиры партий, энергетические концерны, крупные банки, ангары для самолетов, порт Гамбурга и здания БКА в Висбадене и Меккенхайме. В финале одновременно должны были произойти три бомбовые атаки на нефтеперерабатывающие заводы в Карлсруэ, Лойне и Гельзенкирхене, принадлежащие трем крупнейшим в стране нефтяным, газовым и нефтехимическим концернам. В итоге объекты охватил бы гигантский пожар, что парализовало бы всю энергосистему Германии.

Даже если бы удалось реализовать лишь часть плана, страна на несколько месяцев оказалась бы парализованной. Не говоря уже о панике, которую бы это вызвало среди населения. Вероятно, они чудом избежали гражданской войны, как бы драматично это ни звучало задним числом.

Наконец Снейдер взял открытку и перевернул ее. Текст, написанный плавным почерком, был коротким.

«Дорогой Мартен!

Надеюсь, у Вас все хорошо. Я дам вам знать, когда снова буду в Германии.

Солнечные приветы от Бьянки Хагеман.

P. S. Должна вас спросить… место в столовой Академии БКА еще свободно?»

Женщина была настойчива. Снейдер улыбнулся, но в тот же момент поморщился от боли. Левой рукой он взял телефон, нашел нужный номер и с трудом набрал сообщение:

«У вас хорошие шансы, бюджет БКА был срочно увеличен. М.С.С.»

Не прошло и минуты после отправки, как пришел ответ Хагеман:

«Отлично. На следующей неделе я еду к родителям в Берлин. Не хотите встретиться на чашку кофе… ой, простите… ванильного чая?»

Губы Снейдера изогнулись в ухмылке. Затем он раздвинул стопку писем, и его взгляд упал на повестку из Министерства иностранных дел в Берлине.

«Конечно», напечатал он, надеясь, что к тому времени снова будет выглядеть более или менее прилично.

Мюнхен

Несмотря на перенесенную операцию на ноге, Сабина уже могла ковылять по гравийной дорожке с помощью костылей, хотя это все еще давалось ей с большим трудом.

По крайней мере, она могла не спешить. Небо слегка затянули облака, но температура была приятной, и пахло летом. На ней были кроссовки, шорты и футболка. Марк медленно шагал рядом, а в нескольких метрах впереди шли отец Сабины, ее сестра Моника и племянницы Конни, Керстин и Фиона. Все несли в руках маленькие букеты цветов. Они свернули к следующему ряду могил, Сабина с Марком последовали за ними.

Сабина еще две недели пробудет на больничном, а затем начнется многонедельная реабилитация. До тех пор она проведет еще несколько дней с Марком в Мюнхене, прежде чем они вернутся в свою квартиру в Висбадене. И именно Сабина предложила сегодня вместе сходить на кладбище.

После нескольких поворотов они дошли до могилы. Все положили свои цветы на надгробие, а отец зажег свечи. Потом они стояли рядом и задумчиво смотрели на мраморную плиту.

Так как Сабина постоянно находилась в разъездах по работе, она бывала здесь слишком редко. Но каждый раз, когда она видела фотографию матери, слезы невольно катились по ее щекам. Мама была такой красивой женщиной и умерла слишком рано. Сабина так и не смогла смириться с этой потерей. Единственным утешением было то, что именно через убийство матери она познакомилась со Снейдером, что полностью изменило ее жизнь – и, надо признать, к лучшему. Потому что, хотя ее работа была нервной и опасной для жизни, нигде больше она не могла бы принести столько пользы. И в конце концов именно благодаря всему этому она познакомилась с Марком. Сабина переложила костыль из одной руки в другую и вытерла слезы.

После минуты молчания Керстин и Фиона отошли и скрылись между рядами могил, а Конни, младшая, которой уже исполнилось одиннадцать, осталась рядом со взрослыми.

– Эти соплячки… – вздохнула Мони.

– Оставь их в покое. – Сабина знала, что девочки сейчас переживают трудный подростковый период. А жаркая дискуссия, которую они вели утром о смысле террористических атак, явно не способствовала гармоничной атмосфере.

По мнению Мони, всех террористов следовало ставить к стене и расстреливать – так же, как они поступали со своими жертвами. Но девочки видели это совершенно иначе. В их глазах члены террористической группировки были почти героями.

– Достаточно открыть любую газету или включить радио и телевизор, чтобы понять, что человечество творит с нашей планетой! – кричала четырнадцатилетняя Фиона всего несколько часов назад за завтраком.

– И поэтому нужно убивать невинных людей? – воскликнула в ответ Мони.

– Среди них не было невинных! – вмешалась в жаркую дискуссию двенадцатилетняя Керстин.

– В этом я сомневаюсь. Вы вообще задумывались о том, что ваша тетя Сабина также является частью системы, с которой борются террористы? Значит, ее тоже можно было бы застрелить?

Здесь столкнулись два поколения. Пока Мони, мать-одиночка с двумя работами, старалась прокормить семью, Керстин и Фиона вместе со школьными подругами ходили на климатические, антивоенные и антиядерные демонстрации.

Сабина попыталась выступить голосом разума и уладить спор. Она понимала обе стороны, но, как говорила их мать, – никогда не стоит разрезать то, что можно развязать.

Но как распутать такие глобальные мировые проблемы? И главное: кто вообще сможет развязать этот сложный узел?

Размышляя об этой, казалось бы, безнадежной ситуации, она почувствовала, как на глаза вновь навернулись слезы, и с тоской посмотрела на фотографию матери. Как же ей сейчас хотелось прижаться к ней и попросить совета.

Возможно, Дегенхард в чем-то был прав, и эта планета действительно катится в тартарары, пока большая часть людей безучастно наблюдает за этим. Тогда она, как следователь, была частью проблемы или все-таки частью решения? Этот вопрос приводил ее в смятение.

Невольно она снова подумала о смерти Филиппа Дегенхарда. Кто-то там, наверху, решил, что общественность никогда не узнает всей правды о масштабе его участия в новой РАФ. Это так же заметут под ковер, как и обстоятельства его смерти. Точнее, его убийства. Потому что, если вдуматься, последний выстрел Снейдера был именно этим – хладнокровной казнью.

Марк взял ее за руку, и она посмотрела на него.

– То, что мы делаем… это правильно?

Он нахмурился.

– Ты про нашу работу? Ты что, хочешь уйти?

Сабина ничего не ответила, лишь положила голову ему на плечо. Они были так близки, что он почти всегда без особых объяснений понимал ее мысли.

– Не знаю… – пробормотала она.

– Я тебя понимаю. Но чем мы еще можем заниматься? – тихо спросил он. – Вспомни Тину. Она оставила службу, но профессии все равно не изменила – стала частным детективом. Что мы вообще умеем, кроме как ловить преступников?

«Ловить – да. Но не казнить», – подумала Сабина.

– Не превращаемся ли мы сами в таких же хладнокровных убийц, как те, за кем охотимся?

– Ты о Снейдере? – Марк сжал ее руку и понизил голос: – Это была самооборона.

Конни на мгновение подняла взгляд, но ничего не сказала.

– Да, конечно… самооборона, – устало пробормотала она и вытерла слезы.

Конни все-таки хотела еще что-то сказать, но Мони взяла ее за плечи.

– Пойдем посмотрим, как там твои сестры. – Подталкивая младшую перед собой, она отошла.

В этот момент отец тихо подошел сзади к Сабине и Марку и обнял их обоих.

– Моя белка, – прошептал он. – Не думай слишком много обо всем. Прежде всего выздоравливай и отдыхай.

– Да, конечно, – вздохнула она. – Но это не решает мою проблему.

– Понимаю, – пробормотал он. – Я, конечно, не эксперт, но для меня то, чем ты занимаешься, имеет смысл. И если ты не делаешь это для себя или других, то делай хотя бы для твоей матери. – Он кивнул в сторону могилы. – Она бы этого хотела.

Сабина подняла глаза и посмотрела на фотографию матери и дату ее смерти. Тогда тоже был май. До дня рождения Сабины оставалось девять дней, и вдруг она вспомнила о последнем подарке матери, который случайно нашла в ее шкафу вскоре после смерти. Это была иллюстрированная книга о методах составления психологического профиля преступников в БКА, и на первой странице мама оставила для нее посвящение.

«С днем рождения. Надеюсь, твое желание сбудется».

Да, оно сбылось – она действительно стала следователем.

– Возможно, ты прав, – тихо вздохнула Сабина.

– Ну вот, другое дело. А когда я, кстати, снова увижу этого Снейдера? – спросил отец.

Она мельком посмотрела на Марка, и у нее внутри все похолодело.

Ей совсем не хотелось, чтобы отец заглядывал в тот мир, в котором теперь жили Снейдер, Марк и она сама.

– Лучше не надо, – ответила она.

«Лучше не надо».

Гёллерсдорф

Гёллерсдорф находился в сорока километрах к северо-западу от Вены. Замок эпохи Возрождения, сохранивший черты позднего Средневековья, был перестроен в 1970-х годах и теперь использовался для содержания под стражей лиц с психическими отклонениями, совершивших преступления. Одиночные камеры в женском корпусе были тесными и спартански обставленными. В каждой камере имелись только стол, стул, кровать, шкаф, а также умывальник и унитаз. Единственное маленькое окно было зарешечено.

Леа отказалась от телевизора и радио, зато попросила побольше литературы по уголовному праву. Это станет ее новым, уже четвертым обучением. Она твердо решила сознаться во всем, что сделала, и хотела вместе с назначенной защитницей выработать идеальную стратегию для судебного процесса.

Она захлопнула толстый том с десятком закладок, допила остывший кофе из пластикового стаканчика и потерла воспаленные глаза.

– Можно мне наконец-то что-нибудь сказать? – спросила Камилла.

– Давай, – пробормотала Леа, закатала рукава тюремной формы и опустилась на пол для отжиманий. Операция на ключице прошла успешно, и со вчерашнего дня она снова пробовала тренироваться.

– Зачем ты рассказала обо мне судебному психиатру?

– Почему бы и нет? – тяжело дыша, ответила она, медленно выполняя отжимания.

– Я думала, это должно было остаться нашим секретом.

– Скоро будет готово судебно-психиатрическое заключение, и, если при вынесении приговора меня признают невменяемой, потому что я слышу голоса, мы сможем остаться здесь, в этом учреждении, – объяснила Леа.

– Ага, умно! Значит, я все-таки на что-то гожусь.

– Да.

– Ты знаешь, я всегда рядом, если у тебя возникнут проблемы.

– Я знаю.

– А чем этот корпус так хорош?

– Охранники здесь добрее, и еда вкуснее.

– Мне от этого никакого толку.

– Ой, как мне жаль.

– Да, ясно, оставь свой сарказм при себе. Кстати, я заметила, что меры безопасности здесь мягче, чем в обычной женской тюрьме.

– Придется тебя разочаровать, но я не собираюсь сбегать, – тяжело дыша, ответила Леа.

– Жаль.

Леа остановилась, присела на корточки и вытерла пот со лба.

– Что ты имеешь в виду?

– Слушай внимательно, у меня хорошая новость для нас обеих. Я знаю, как мы могли бы отсюда выбраться.

Леа перекатилась на спину и начала делать скручивания с приподнятыми ногами.

– И как ты собираешься это устроить?

– Разве ты не слышала, о чем прошлой ночью говорила по телефону женщина в коридоре?

– Какая женщина? – тяжело дыша, спросила Леа.

– Боже мой, тюремный врач! Ты что, не слышала?

– Прошлой ночью? Извини, я спала.

– А я бодрствовала.

– И что она сказала?

– Она разговаривала с неким Арне Ротом из Женевы. Он должен приехать через год, чтобы навестить заключенного по имени Пит ван Лон, который в это время неожиданно окажется в медчасти.

– Кто, черт возьми, этот Арне Рот?

– Да не важно, кто он такой. Плевать! Вопрос в том, как они узнали, что Пит ван Лон заболеет через год?

– Ладно… а кто этот Пит ван Лон?

– Понятия не имею. Но давай это выясним.