20 июля 1924 года.

Белый Камень у Часлава.

Вчера я был у В… Удивительно милая семья. Хозяйка дома, А. А., вообще необыкновенное явление в русской жизни. Свыше 30 лет она замужем за чехом. 25 лет живет в чешской деревне, в центре Чехии. И, несмотря на это, А. А. сохранила в полной чистоте прекрасный русский язык в его московском выговоре, сохранила веру отцов и жгучее неумирающее чувство любви ко всему родному русскому: языку, истории, литературе, быту, укладу. Все дети В… хорошо говорят по-русски. Когда входишь в уютный и приветливый дом, видишь киот с лампадою, русскую библиотеку и пр., сразу попадаешь в атмосферу приветливого русского помещичьего дома былых времен в Полтавской или Черниговской губернии. Дом В… открыт для русских странников по воле и поневоле, и всякая страдающая душа находит там участие и привет. Но мог ли я подумать, что здесь я найду убежденных и сознательных евразийцев. А между тем – это факт: А. А. убежденная евразийка и горячая пропагандистка евразийских идей. Одно только огорчает ее – это слова «Евразия», «евразийцы». Огорчение А. А. разделяет и добрейший Ярослав Фомич, симпатизирующий евразийцам. Странно! Чаще приходится слышать не возражения евразийцам по существу, а выражение неудовольствия по поводу евразийских терминов. А. А. сказала мне, что она не выносит даже мысли о том, что слово «евразиец» может заменить слово «русский». Я указал ей, что евразийцы не только не желают такой замены, но она, по их мнению, невозможна по существу, да и не требуется. Немец или француз являются европейцами, японец – азиатом, русский – евразийцем. Разве слово «европеец» заменяет слово «немец», и откажется ли японец от того, что он азиат? Почему же мы, русские, будем стыдиться непреложного факта, что мы евразийцы, и лезть в чужую, узкую и непригодную для нас, изветшавую кожу «европейца»? Слово «евразиец» и «русский» уживаются вместе, не заменяя и не исключая друг друга.

Во время нашего разговора я увидел на полке книжного шкафа «Дневник писателя», незаметно от присутствующих взял книгу и прочел А. А.: «Россия не в одной только Европе, но и в Азии; потому что русский не только европеец, но и азиат. Мало того: в Азии, м. б., еще больше надежды, чем в Европе. Мало того: в грядущих судьбах наших, м. б., Азия-то и есть наш главный исход. Я предчувствую негодование, с которым прочтут иные это ретроградное предположение мое (а оно для меня аксиома). Да, если есть один из важнейших корней, который надо бы у нас оздоровить, так это именно взгляд наш на Азию. Надо прогнать лакейскую боязнь, что нас назовут в Европе азиатскими варварами и скажут про нас, что мы азиаты еще более чем европейцы. Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уже чуть не два века. Но особенно этот стыд усилился в нынешнем XIX веке и дошел почти до чего-то панического, дошел до “металла и жупела” московских купчих. Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века, и мы поплатились за него и утратой духовной самостоятельности нашей, и неудачною европейской политикой нашей, и, наконец, деньгами, деньгами, которых Бог знает сколько ушло у нас на то, чтобы доказать Европе, что мы только европейцы, а не азиаты… И чего-чего мы не делали, чтобы Европа признала нас за своих, за европейцев, за одних только европейцев, а не за татар…» Убедительно и правдиво сказано. Закрыв книгу, я спросил: «Как Вы думаете, кто писал?» Жена ответила: «Достоевский», а А. А. покачала головой и возразила: «Нет, это писал кто-то из евразийцев». Я назвал автора и добавил: «если бы это писал кто-либо из евразийцев, то он пропустил бы все “может быть” Достоевского».

Наше «евразийство» дает нам на жизненном пути большие преимущества. Оно, мне кажется, вполне объясняет изумительную приспособляемость русских к азиатским условиям. Русский человек (офицер, купец, солдат, рабочий, крестьянин – одинаково) удивительно легко применяется к нравам и быту азиатов и умеет не оскорблять их. Может быть, кто-либо будет порицать это свойство русского ума и одобрит поведение в Азии наших соперников, гордых бриттов. Я лично одобряю наших русаков. Их поведение указывает не только на сродство психологии нашей и азиатов, но и на большую гибкость русского ума и на присутствие ясного, здравого смысла.

29 июля

Сегодня В… были у нас. Много пришлось говорить о «трех китах», на которых евразийцы будут строить и проводить свою практическую программу. Эти «Киты» – новое отношение к Церкви, к нации и к вопросу о мощи власти и ее распределении. Евразийцы пытаются наметить для России путь восстановления. В нашей гражданской войне не победила национальная идея. Победа удалена, но не устранена. Однако для победы и ее утверждения нам нужен новый фундамент. Во главу угла мы кладем Православие. Евразийцы признают высшее право Церкви над душою человека и преклоняются перед ним. Церковь двигает всюду вперед, где проникает, она ставит перед человеком идеал бесконечного совершенствования, к которому человек устремляется. Евразийцы считают первой своей практической задачей восстановление авторитета и прав Церкви, введение религиозного воспитания во всех низших и средних школах, воздание должного почета и уважения лицам, возглавляющим Церковь Христову. Церковь есть совесть народа. Наше искание религиозного упора не означает, однако, уклона в бездеятельную мистику. Мне кажется, евразийцев скорее можно упрекнуть в сходстве с евангельскою Марфою, нежели с Мариею. Чтобы жизненная суета не захватила и не поглотила душу человека, нужен твердый религиозный упор. Две тысячи лет христианства все еще не переродили человека, и он без церковного водительства злобен и дик. Православная Церковь может и должна не только учить поклонению Богу в духе и истине, но и должна дать русскому народу целостную методику жизни. Без такого распорядка мы газообразны. Церковь должна воздействовать на хозяйственную жизнь страны. Православный пастырь может быть и должен стать одним из двигателей и представителей народной культуры. Отсюда ясно, что евразийцы вообще от плоти не отрекаются. Не отрекаются они и от Церковной плоти – нашей русской православной обрядности, тем более, от ее устоев – догматов. Для усиления влияния Православной Церкви необходима реформа пастырской школы. Ее проведет спокойно сама Церковь, свободная от пут, налагавшихся в прошлом «оком государевым» – обер-прокурором. Тогда дело религиозно-национального воспитания в России может быть поставлено на широких и правильных основаниях. К сожалению, современные условия жизни в России пока не дают возможности согласовать нашу мысль и дело. Приходится ждать и готовиться.

В вопросе об отношении к Церкви у нас, к сожалению, намечается расхождение с представителями русских национальных союзов и объединений. Некоторые националисты разделяют ходячие представленья о возможности «соединения церквей» и думают благодаря этому найти в борьбе с большевиками помощь у католиков. Здесь они делают две ошибки. Во-первых, ими упускается из виду, что исходный пункт католической идеологии указывает на возможность только подчинения Православия Католицизму, но считает мысль о соединении церквей абсурдной, ибо Церковь Едина – и по их мнению, такая Единая Церковь есть Западно-Католическая. Во-вторых, глава и верхи Католической Церкви являются прежде всего политиками, которые скорее пойдут на соглашение с большевиками против нас, Православных, нежели на единение с Православной Иерархией против анти-христианского большевизма. Поэтому, мне кажется, всякое выступление русских националистов в этом направлении бесплодно и носит в себе опасность сделать религию предметом торга и политической спекуляции.

30 июля

Сегодня мы гуляли большой компанией в поле. Тщательность обработки полей поражает. Несмотря на засуху этого года, хлеба пышно колосятся по всей Часловской долине. Гуляющие разбились на две группы: в одной дамы, в другой мужчины и наша гостеприимная хозяйка. Мне пришлось все время отбиваться от полемических наскоков одного из гостей, Б. Он бывший помещик, 1917 году был председателем Н. земской Управы. По словам Б., он – старый «эсер»(!!) и принципиальный враг национальных и иных рамок и перегородок в культурном мире. Б. опытный полемист, и мне пришлось приложить всю силу убеждения, чтобы отстоять утверждения евразийцев. Когда разговор коснулся отношений к нации, я выяснил нашу исходную точку. Евразийцы отрицают существование единой человеческой культуры и отрицают даже ее желательность. Для них мир – это система взаимодействующих культур. Каждая из них вырастает и развивается, питаясь своими корнями и приспособляясь к своим условиям. Никакие сторонние влияния не могут вырастить культуры, скорее, они ее заглушают и действуют подобно сорной траве по отношению к злаку; культура же растет изнутри, из ядра, заложенного в нации. Не отрицая связи и взаимодействия русской, романо-германской и других культур, евразийцы отрицают за европейской культурой качества единой общечеловеческой и считают современное ее состояние упадочным. Ореол идеала для целого мира снят с Европы. Влияние Европы упало не как следствие мировой войны, но в виду обнаружившихся в процессе войны и после него духовных язв. Сознание переживаемого кризиса проникло во все слои человечества. Европейцы, одни с болью, другие с радостью, чувствуют, что их прошлые идеалы рухнули, старая жизнь изжила себя и должна уступить место какой-то новой грядущей. Начинает как будто бы развиваться вера в неизбежность нового порядка, который будет концом притязаний на «общечеловечность» старой «европейской» культуры и началом новой неизвестной. Так ли это будет или иначе, все же мы не теряем права на утверждение своей русской самобытной культуры, соответствующей нашим евразийским корням и условиям. Мы будем строить культуру свою, а не взятую с Запада и насыщенную иными идеями и соками, нежели наша. Необходимо резко огородить себя от других[140]. На это А. А. заметила: «Мне кажется, Яков Димитриевич, что такое отгораживание есть вполне понятная реакция против большевизма – третьего интернационала».

– Может быть, это так, не буду спорить. Действительно, большевизм есть наиболее яркое выражение переживаемого нами разложения нации и выразитель новой оценки человечества – классовой, но уже в мировом масштабе. Евразийство отражает, конечно, в известной мере национальный эгоизм и обособление, в полосу развития которых мы теперь, по-видимому, вступаем, но оно этим не исчерпывается. Мне кажется, национальное обособление касается областей экономики, быта, политического строя, и я сомневаюсь, чтобы уцелели и окрепли подломленные, обезличивающие международные скрепы, созданные под знаком гегемонии Европы. Время взаимодействия культур и наиболее сильного сцепления народов наступит нескоро (если оно вообще наступит), и иные начала лягут в основу сцеплений, нежели теперешний обездушенный материализм. Но народы мира могут объединиться только на равных правах, а не в кастах представителей «европейской, общечеловеческой культуры» и представителей «некультурных» стран. В переживаемое нами время происходит уже переоценка ценностей и поверка взглядов на мир, на историю, внушенных европейцами своим собратьям-неевропейцам. Теперь европейцам не поверят в том, что только они созданы для использования мировых богатств и что они, делая свои дела, совершают «благодеяние для всего человечества».

Европейцы не равно относятся к себе и к нам. Будучи у себя консерваторами, в русских делах они настроены крайне революционно, кроме как в вопросе о русских делах. Это поведение вызывается их здоровым национальным эгоизмом. Последним мы обладали до Смуты в меньшей степени, нежели наши соперники и союзники. Когда вспыхнула Смута, Российскому Правительству «Временному»[141] необходимо было немедленно заключить перемирие или даже мир. Но «Временное» Правительство не имело мужества быть национально эгоистичным. Оно также побоялось объявить себя монархичным, хотя в этот момент только монархия могла сохранить продолжение национальных и здоровых традиций Российской Державы. Это сохранило бы 99 % потерь России в революцию кровью и имуществом. И разве этот монархизм значил сохранение и укрепление отрицательных сторон царизма! Отнюдь нет. Мы должны быть мужественны и национальны. Для нас, помимо всего прочего (лимитрофы, поведение Польши, Румынии, Японии), есть много оснований для обострения и усиления национального чувства. Великие державы вновь повернули на путь исконной вражды и соперничества с Россией. Мы должны это знать и помнить; к сожалению, мы много забываем и мало помним. Расчленение и расслабление России и борьба с русским империализмом является заветной мыслью не только немцев и поляков. Среди русских до сих пор имеется достаточное количество «демократов», демократизм которых выражается в службе чужому империализму путем борьбы с собственным. Пример немецких социалистов, поставивших себе задачей использование империализма в национальных целях, оказался для наших социалистов не заразительным. К громким же лозунгам, как «без аннексий и контрибуций», «самоопределение народов», они оказались восприимчивыми. Здоровый империализм делает честь нации и указывает на ее жизнеспособность. Нации не равны, не равноталантливы и сильны волею. Было бы для нас не умно (и фальшиво) проповедовать гуманизм, отрицать национальную борьбу, империализм и войну. К ним неизбежно приходится готовить народные массы, развивать в них чувство чести и жажду лучшей жизни. Националисты должны смотреть вперед и в своих думах о будущем народа опираться на его прошлое. Народ не есть сумма из слагаемых Якова, Петра, Ивана и т. д. Народ есть дерево с наслоением прошлого и с почками будущего. Горькие плоды гуманизма и социализма были познаны нами в нашей Смуте. Однако евразийцы не узкие националисты в европейском шаблоне и думают, что Российская культура будет питаться соками всех евразийцев (евразийских народов), входящих в pax rossica. Связывающим звеном (цементом) будет являться русский народ во всех его племенах. Россия не должна ввязываться в европейские дела. Вступив при Петре Великом в систему европейских держав, Россия связала себе руки. Решение многих национальных задач было отдалено или парализовано той политической эквилибристикой, деятельной участницей которой стала Россия и целью которой являлось поддержание «системы европейского равновесия».

Евразийская внешняя (и внутренняя) политика требует закрепления русского государственного центра в глубине Евразии, отнюдь не в окраинном Петрограде. Такое закрепление послужит символом возврата нашей духовной самостоятельности и восстановления культурно-творческого единства русских народа, интеллигенции и власти. В грядущую эпоху Российской истории, эпоху евразийской культуры, мы должны нащупать и дать свободу росткам, идущим от старых самобытных корней, обрезанных и пренебреженных от Петра Великого до Ленина, должны дать свободу этим росткам, сами, однако, не угашая добрых семян петербургского периода.

Наши западники в досаде на евразийцев допускают иногда в этом вопросе неправильное толкование наших утверждений и даже передержки. Евразийцы не выражают и не испытывают желания «омонголиться» или «окитаиться». Они не отказываются и от родства с Европой. Но с нашей точки зрения было исторически неверно и просто недобросовестно отрицать наряду с хорошими плодами петербургского периода, например, некоторые следствия татарского ига. Все утверждение евразийцев можно свести к краткому положению: Россия Держава не только европейская, но и азиатская, как в прошлом, так и для будущего (что и выражено в формуле «евразийства»).

Тот же день, вечером

Думал о трагедии петербургского периода. Сколь ни шаблонны слова о разрыве между интеллигенцией и народом, в них есть несомненная правда. Более того: в данном случае можно наметить не один этот разрыв, но как бы целую «систему» их. Верхи «приобщились» к европейской культуре, в то время, когда народные массы остались чужды этому «приобщению». Верхи жили своей жизнью, своими интересами, низы – своими. Но эта оторванность низов от верхов отнюдь не сделала первых представителями какой-либо самостоятельной национальной традиции, хранителями народной культуры. Народные «низы», как таковые, вообще не способны иметь и двигать культуру большого стиля. В частности, в русском случае, отрыв низов от верхов привел только к тому, что низы оказались лишенными культурного водительства, а сами не смогли выработать свое нерушимое уложение в области миропонимания, правоотношения и хозяйствования. Нелепая попытка «народников» сблизиться с народом, плетясь за ним в хвосте (а не ведя его), не меняет положения. Отсутствие твердых начал в народных низах было одной из причин народного разложения и распада 1917 года. Но и верхи русского народа, будучи в общем и целом объединяемы одной западнической тенденцией, имели глубокий разрыв в своей среде, распадаясь на два лагеря: реакционную (обычно) власть (Царь и правящее сословие – дворянство) и радикальную интеллигенцию. Существовал и третий разрыв, который явился последней каплей, пролившей чашу Смуты: этот разрыв был между властью и ее опорой – дворянством (сравнить события и настроения последних предреволюционных лет: борьбу правительства и борьбу с правительством цензовой Госуд. Думы, цензовых же земств и городов, «объединенного дворянства» и т. д., и т. п.). Разрыв этот был обусловлен разложением в среде обоих действенных факторов тысячелетней русской истории. Большего абсурда, чем этот третий разрыв, вряд ли знает чья-либо история. Наша Смута (или «великая революция») разно была понята властью, интеллигенциею и народом. Династия ушла без борьбы, признав себя неспособной править. Интеллигенция в лице ее консервативной части с тоской и болью вздыхала и чего-то неопределенно ждала, умеренная ее часть, когда на нее свалилась долгожданная революция, растерялась, а радикалы начали пробовать на практике все «способы всестороннего рационального переустройства Российской Державы» и ускорять «европеизацию». Народ же понял революцию иначе, именно как возможность утолить в годину безвластья свою алчность, затем – как устранение от власти европеизованных верхов[142], европейских государственных и хозяйственных форм. Это понимание революции характерно выражалось в 1917–1918 гг. в лозунгах: «народная власть», «народное право», «вся власть на местах» и т. д. С таким пониманием связана бесспорная популярность формы «советов». Идеи правящего класса («Босфор и Дарданеллы») и еще более радикальной интеллигенции («парламентаризм», «социализм» и т. п.) были чужды народу. Правительство не могло до революции при существовании двух, а потом и трех «разрывов» воспитывать народ и прививать ему необходимые национальные и государственные идеи, да оно и само не имело необходимой руководящей «идеи-правительницы» и шло вслепую, следуя нуждам текущего момента и не заглядывая в будущее. После переворота новое Правительство, очутившееся неожиданно для себя у власти, еще более лишено было единства идеи, мысли и действия. Недаром оно себя называло «временным» – в смысле безвластного, неправомочного, и этим словом сильно ускорило приход «народной(?) рабоче-крестьянской(??) власти». Революция отнюдь не освободила творческих сил России, не дала им простора и мощи, и если в России теперь заметен где-либо творческий порыв, то это есть попытка творчества вопреки революции или в целях преодоления ее и выхода на прежний путь мирного развития. Да и могла ли большевицкая власть вызвать созидательный порыв, если ее первой задачей было «разрушить старый мир» и устранить главный творческий элемент общества, тот, который весьма приблизительно и несовершенно обозначается плохим западноевропейским словом «буржуазия». По самым основным своим идеям марксо-ленинизм, являясь верхом упадочного периода европейской культуры и пределом «европеизации», занят почти исключительно вопросом о перераспределении народного дохода и капитала, но не вопросом о производстве и его усилении. И если можно определять роль большевицкой революции для будущей нашей собственной культуры и, надо надеяться, подъема России-Евразии, то только русской пословицей: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». И подлинно, потрясающее несчастье!

1-го августа

Сегодня я читал «Историю второй русской революции» Милюкова П. Н. Вот неисправимый идеолог парламентаризма! Видно, горбатого только могила исправит. Пожалуй, он из всего своего большого опыта, в самом деле, найдет какой-нибудь шанс (один против ста) в пользу народоправства в России. Мысли мои стали бродить, и я занялся размышлением о третьем «ките», на котором евразийцы строят свою программу, именно, о новом отношении к власти и ее мощи. Во время мировой войны выросло значение коллектива в ущерб прав и значения личности. Конец войны вызвал сильное социальное движение всюду. Это движение привело к коллизии притязаний групп, классов и индивида, неустранимой при слабой государственной власти. Самоуправление постепенно устранило давление государства и умалило его авторитет. Государство и власть, низведенные с пьедестала надобщественного и надклассового верховенства, стали предметом борьбы партий и орудием их политики. При парламентаризме (конечной форме самоуправления) власть во всем ее объеме (и законодательная) перешла к господствующей партии. А так как всюду наблюдается сильное дробление партий и отсутствие партии[143], имеющей большинство, то застой и развал в государственной жизни стали нормальными в наше время. Междупартийные торг, сделки и коалиции редко могли исправить положение, и партийная борьба приняла характер постоянной гражданской войны, ведомой «тихою сапою» или революционным порядком, в зависимости от условий и темперамента. Власть же превратилась в какой-то объект приспособления к социальным потребностям. Для евразийцев (да и не для них одних) государство не является и не должно являться партийным орудием угнетения, но высшим судиею и вождем – свободным, беспартийным и мощным. Они хотят вновь превратить государственную власть в надобщественного субъекта господства и разрешить создавшуюся коллизию между личностью и коллективом путем сосредоточения ядра власти у одного из факторов правового государства и путем создания иерархии на новых началах, на основе иерархии духа, одарения и воли. Этот путь требует отказа от абсолютности свобод и от социального равенства. Отсюда вытекает, что евразийцы высказываются за правовое государство, но не в теоретическом, а в практическом его понимании. Наибольшей опасностью для мощи власти было и есть противопоставление общества (или его групп) государству. Такое противопоставление необходимо искоренить путем восстановления прежнего величия и верховенства государства. Последнее возможно тогда, когда власть и ее мощь обладают великим нравственным авторитетом и обликом. Бывает сильная власть, но не авторитетная, и наоборот. Взаимное благожелательное отношение российской власти и Православной Церкви усилить авторитет первой. Наше дореволюционное интеллигентное общество было крайне склонно к идее народоправства. Причиной этого уклона были наивность по части исторических знаний, неимение хозяйственного и административного опыта, совершенное незнание психологии народа и отчужденность от него. Интеллигенция «блажила», сидя спокойно за спиной Самодержавной Царской Власти. Когда победило это общество и взяло государственную власть в свои руки, наступил ее паралич. Россия до сих пор не выползла из бездны административной анархии, в которую ее ввергла ее «великая революция». Да если бы и были какие-либо завоевания, то какая ужасная цена заплачена за них: миллионы убитых в тюрьмах, искалеченных и погибших на поле гражданской брани, унесенных эпидемиями, миллиарды потерь имущественного характера, крушение всех достижений в промыслах, земледелии и технике… Кто знает, каковы еще будут для России последствия психо-физиологического характера?! Отцы русской Смуты, оттертые большевиками, начинают отходить от «революции». Но не перед ними, а перед новыми поколениями должен встать теперь вопрос: как восстановить Россию, и именно нам – русским, русскими мозгами и руками? Кроме нас, никто ее не восстановит, ни инородцы, ни чужеземцы, ибо никто из них не любит Россию кровью – нутром, и большинство чужеземцев думает (что, впрочем, и вполне естественно) лишь о корыстном использовании русских природных богатств и ее живых сил. Для противодействия плану чужеземцев России необходима сильная, устойчивая и гибкая власть. Но необходимо культ силы, дисциплины и интегральности государства сочетать со свободой и охраной интересов личности. Это труднейшая задача. Высказываясь против «демократии» и «социализма», поскольку они являются олицетворением господства серых, средних, безличных, и предпочитая качество количеству, евразийцы наряду с этим являются ярыми защитниками бытового демократизма («демотизма») и открытой политики в интересах масс. Для нас, евразийцев, аристократ приемлем тогда, когда он обладает душой демократа, а демократ, когда у него душа аристократа. Евразийство должно гармонически и плодоносно сопречь в себе начала аристократии и демократии (демотизма). Евразийство не легитимизм и не бонапартизм; это перестроенная в корне идеология. Возможно, что форма «советов» (вместо земских собраний, городских дум), съезда советов (вместо Госуд. Думы или Собора) окажется удобнее, чем иные, и сохранение этой формы устранит все невзгоды ломки нового государственного строительства.

Евразийцы считают принципиально поход на традиции и на устои великим злом. Традиционализм – это высшая степень культурности. «Иван не помнящий родства», нация, отрекшаяся от своего прошлого, недостойна уважения. К тому же нам отрекаться и невыгодно: мы можем с гордостью вспомнить многое из нашей истории.

5 августа

Демократизм в его последовательной форме – это конечное устранение всякой иерархии и неравенства. На протяжении XIX века в т. н. цивилизованных государствах было достигнуто равенство граждан в области частного права, иначе сказать – гражданское равноправие, затем равенство политическое в области публичного права и было выставлено требование равенства социального, т. е. в области общежития и, главным образом, в хозяйственной сфере. Попытку практического осуществления последнего мы наблюдаем теперь в России. Осуществление формального гражданского и политического равенства явно обнаружило естественное неравенство людей и указало на недопустимость абсолютного проведения и осуществления начал равенства. Всеобщее равное и прямое избирательное право, а также многое связанное с «прямым народоправством» применимо и может быть пригодно в Швейцарии, но совершенно не применимо и непригодно в евразийских условиях[144]. Демократия временно или навсегда кое от чего отказалась, в частности, от проведения социального равенства. Создалась принципиальная двусмысленность, выходом из которой может явиться только открытое отрицание всеобщего равенства и принципиальное признание значения иерархии. Евразийцы так и делают. Они считают равенство неестественной привилегией негодности, невежества, глупости. Фактически на земле царили и будут царить высшие типы. Все смуты и потуги «уравнения» кончались всегда тем, что миллионы людей поворачивали за «сверхчеловеками» и их окружением. Надо не бороться с этой склонностью масс быть водимыми лучшими и сильнейшими из народа, но воспитывать и укреплять в них эту склонность. Достаточно взглянуть вокруг себя, чтобы увидеть, что природа первая аристократка и предпочитает лучших и сильнейших. Социализм, не отказавшись от «последовательного уравнения» всех и во всем, идет против аристократического начала, заложенного в самую основу жизни. Расцвет нации вытекает из развития личности – индивида; последнее же невозможно вне начала иерархии по качествам. Индивидуализм есть выражение силы духовной и телесной. Для его развития необходима свобода в известных рамках. Здоровый и плодоносный индивидуализм является основой индивидуальной собственности. Современная социальная борьба, по-видимому, приведет после горького опыта русского и иных к укреплению начал индивидуализма и частной собственности и установлению своеобразных монархий-иерархий.

Значение личных инициативы и способностей особенно ярко сказывается в области хозяйственной деятельности человека. Социалисты, исходя из ложной идеи безостановочного прогресса, не опасались ущерба для производства вследствие устранения личной заинтересованности. Помимо их оптимизма, они просто не понимают, что богатство создается мозгами, а не только руками и нужен постоянный побудитель для творческой работы мозгов. Этот «толкач» к хозяйственному творчеству есть возможность обогащения и выделения из равной среды энергичных и способных. Наличие такого толкача обеспечивает спасительный путь развития. За первыми пионерами богатства всегда тянется бесконечная вереница последователей, и народное хозяйство расцветает. Для воссоздания народного хозяйства России и для его успешного развития необходимо восстановление и правовая охрана личной заинтересованности в хозяйственной жизни. Русская дореволюционная интеллигентско-дворянская психология относилась к богатству с презрением. Русская буржуазия была чужеродным телом в русской интеллигентской среде. И положение ее, при том, что и в правительстве она имела только весьма относительную опору, было шатким. У нас не было вкоренено сознание, что богатство есть результат умственной изобретательности, личных талантов и напряженного труда, что оно служит признаком интеллектуальной силы (исключения возможны, но не они правила). Необходимо установить правильный взгляд на богатство, изменить отношение к его создателям, искоренить распространенный (теперь слабеющий) фаталистический взгляд на «неизбежность социализма». Этот фатализм более распространен среди противников социализма, чем среди его проповедников. Между тем, социализм уже теперь переживает жесточайший кризис и меняет не только тактику, но и пересматривает конечные цели. Изменение наших взглядов даст нравственную силу в борьбе с марксизмом и устранит психологический анабиоз, в виде отупелости и устрашенности, в которых временами находилось буржуазное общество.

7 августа

Как-то в пылу спора Б. заметил мне, что я повторяюсь и то, что я утверждаю, он уже читал в моей статье и у других евразийцев. Я улыбнулся, заметив – это не совсем так. Во-первых, раньше нам приходилось больше отрицать, теперь главным образом утверждать. Во-вторых, хотя предметы обсуждения повторяются, но обсуждаются они под разными углами зрения. И, наконец, мы признаем значение пословицы «капля камень точит». Разве противопоставление духовности культуры материализму, утверждение религии основой культуры, а не ядом или устаревшим ее элементом, отстаивание интересов личности против гнета коллектива, нации против нивелировки интернационала, разве все это не стоит того, чтобы упорно долбить и повторять?

В «Последних Новостях» и в «Крестьянской России» Борис Мирский, Д. Лутохин спешат заклеймить нас словом «реакция», «люди из Нового Времени» и т. п. Мало кого могут тронуть эти старые трафаретные фразы. Они так понятны и не заслуживают возражений или опровержений. Однако я должен по совести сказать, что все-таки трудно отнести нас к «реакционерам». Мы не люди из «Нового Времени», но люди нового времени. Наши ряды частично пополняются из рядов «правых», но в такой же мере они пополняются из среды «левой». Евразийцы стремятся стать на путь творческий, а будут ли его называть «революционно-героическим» или «черной реакцией», это для нас в полной мере безразлично. Я лично думаю, что в нашей среде будут правые и левые евразийцы и евразийский центр. Евразийство – это новое мироощущение, и трудно будет гг. интеллигентам приклеить нам старый ярлык «черный» или «красный». В утверждениях евразийцев практического характера действительно много противосоциалистического, но, подчеркиваю, нет ничего даже в зародыше противосоциального или противонародного. Евразийцам хотелось бы заменить современный мрачный социализм с его ужасной проповедью вечной войны светлым радостно-бодрым социальным движением. Уходящий в прошлое социальный быт мы не отстаиваем, хотя основа его: право собственности и личную заинтересованность мы твердо защищаем; но защищаем именно «начала», а не какие-либо конкретные формы их выражения. Росту производительных сил России и обеспеченности ее государственного бытия будут способствовать охрана этих двух начал и культурно-экономическая политика, опирающаяся на нашу евразийскую действительность, но отнюдь не шаблонное «поднятие русского народа на степень европейской цивилизации».

Интересы деревенских рабочих и городских различны. Различны они и у разных профессий и групп городского пролетариата. Надо дать центростремительное начало этим эгоистическим и центробежным силам и отделить светлую мечту о справедливости и свободе, к которым тянутся массы, от бесчеловечной разбойной теории Маркса – Ленина. Когда-то социализм означал усиление чувства братства, сострадание к униженным и оскорбленным, жажду свободы и равенства в ней. Это было до Маркса и противно его убеждениям. В рабочей массе необходимо поощрять личность во всех ее проявлениях. Марксисты должны быть оттерты от рабочих масс, к которым они «пришились» (по выражению одного рабочего). Рабочий вопрос связан с развитием промышленности. При быстром ее подъеме он теряет остроту.

10 августа

Существует анекдот о том, что самой многолюдной профессией на свете является медицинская, ибо каждый «ближний», узнав о вашей болезни, обязательно дает вам врачебный совет, а иногда и рецепт. Правда, когда является необходимость лечить самого себя, тогда все эти добровольцы медицины ищут сами совета и рецепта. Несколько иначе дело обстоит при политических болезнях. Здесь всякий хочет применить свои средства и применяет их (обычно) как может. А «ближние» глядят и критикуют: одни вас крестят «консерватором», другие – «реакционером», третьи – «радикалом». Между тем, понятия эти ныне совершенно устарели и должны скоро исчезнуть из публицистического и политического лексикона. Для нас они утратили свою действенность уже потому, что политические формы и их комбинации играют второстепенную роль, занимая подчиненное положение в утверждениях евразийцев, подобно формам «подчиненной экономики». Вот поэтому-то выражения «советская монархия», «национальный съезд советов» и др. не звучат для нас несбыточной ересью. Мы, действительно, можем и должны быть «радикальнее самых радикальных и консервативнее самых консервативных», если (подчеркнем) того требуют «идеи-правительницы», т. е. те начала, который мы кладем в основу жизни. Не надо озираться по сторонам и бояться правизны или левизны по отношению к формам (и сути) жизни своих «ближних» и «дальних». «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, неблагонадежен для Царствия Божия» (Ев. Луки I, 62). Наше культурное творчество должно идти своими путями, не требуя для своего оправдания чьего-то «признания», так сказать, внешней легализации, поскольку в нем чувствуется внутренняя необходимость. И чем величественнее и необходимее будут цели и задачи, тем сильнее должны быть наши горение, устремление и нарастание напора. Духовное созидание дает непоколебимую опору для выполнения тех многочисленных и грандиозных практических задач, которые стоят перед нами. Назову для примера: создание водных путей, соединяющих Волгу и Обь, Печору и Каму, Обь и Енисей, орошение Сев. Таврии, постройка необходимых 100 000 верст жел. дороги, 200 000 верст шоссе, покрытие Урала, Кавказа и Туркестана сетью санаториев и курортов, создание «хлебного треста» из Соед. Штатов, Аргентины и России-Евразии, в целях лучшего использования (для нас, прежде всего, нашей собственной) продукции, наконец, организация страхования урожая и т. д., и т. п.

12 августа

А. А. спрашивала меня о наших взглядах на земельный вопрос. Отвечал ей приблизительно так.

Евразийцы умеренные аграрники. Являясь противниками восстановления огромных земельных владений, евразийцы одновременно высказываются против чрезвычайного дробления земельных владений и принципиально против «социализации» или «натурализации» земли. В России необходимо закрепить землю за крестьянами на правах собственности (индивидуально или временно, до вольного размежевания, за общинами). В 1918 году никакого планомерного передела или, тем более, организованного свыше землеустройства не было. Землемеры оказывали только техническую помощь и не имели права голоса в земельных делах. Во время передела победила община. Победила она в союзе с личной алчностью при отсутствии каких-либо сдержек для последней. Противное течение в крестьянской среде – собственническое – оказалось слабее общиннического, а, главное, оно не только не встретило поддержки или сочувствия у тогдашней власти, но сразу было причислено к контрреволюции. Однако собственники-крестьяне от восстановления своих прав не отказались и свои «купчие» и другие документы хранят с надеждой.

Собственническое сознание после передела 1918 года стало яснее и усилилось. Мне думается, что всякое правительство в конце концов уплатит крестьянам-собственникам за отнятые у них земли. Помимо общего принципиального значения уплаты, без нее на десятки лет будут парализовано землеустройство и интенсификация крестьянского хозяйства. Закрепление за хозяевами надельных земель, покупка новых, выделение из общины, устроение хуторского хозяйства – все это будет психологически и морально затруднено, если крестьянину-собственнику не будет заплачено за купленные им перед революцией и отнятые у него грабежом земли. Конечно, уплата (натурой, деньгами или иначе) государством крестьянам-собственникам за захваченные им земли не должна иметь ничего общего с установлением новых прав собственности на эти последние. Эти два процесса должны протекать совершенно раздельно. Вопрос с помещичьим землевладением в уже колонизованных (заселенных) областях нужно считать поконченным. Также с точки зрения национальной в этом обстоятельстве есть свой исторический смысл. Одна из важнейших сторон помещичьего землевладения заключается в том, что оно, как пионер-колонизатор, шло во многих случаях во главе русского колонизационного движения на юг, юго-восток и восток. Теперь эта колонизационная задача выполнена, и, поскольку она выполнена, помещичье землевладение может отпасть. Но в рядах помещиков есть люди с ценнейшими культурными данными и, в частности, с навыками с. – хоз. предпринимательства. Их, как передовую рать, и нужно послать в районы, которые еще предстоит колонизовать, наделив землями из государственных лесов севера и степей юга и востока. И если где-либо в ныне пустынных землях приобских и приенисейских лесов, или в каком-нибудь Актюбинском или Павлодарском уезде создались бы новые «дворянские гнезда», на смену исчезнувшим тамбовским или полтавским, этому евразийцы могли бы только радоваться. Передел 1918 года считался «временным», по мнению общинников, «до черного передела», по мнению их противников, по другим основаниям. Этот передел жестоко разочаровал своими результатами почти всех его инициаторов и сторонников. Победа общинников, надо думать, является последней в истории общины. По существу, она есть окончательное поражение и могила для их идей. Сознание ограниченности земельных запасов, чего раньше не было, и обнаружившееся неравенство земельных наделов является сильным побудителем к закреплению селами захваченных земель за собой. Границы общинных земель, как правило, не передвигались. Стремления к этому закреплению наблюдались и в 1918 году. Предчувствуя, что «временный передел» может стать укреплением «на вечность», крестьяне уже в 1918 году начали междоусобную брань из-за расхищаемых земель. Сулить «окончательный черный передел» после «временного» передела 1918 года теперь не в каждом селе соблазнительно и безопасно. Закрепить законным путем освоенные без права земли является мечтой весьма многих сел – удачливых захватчиков. Это настроение возможно и необходимо использовать для последующих земельных мероприятий.

В общем, передел 1918 года отодвинул нас назад, в XIX век, разрушением интенсивного хозяйства и лучших форм землепользования. Он чрезвычайно осложнил земельный вопрос в России, создав много новых и острых проблем. В крестьянском взбаламученном море еще не выкристаллизовался более или менее общий взгляд, который дал бы твердую основу для будущих земельных мероприятий. Да и можно сомневаться в возможности его самопроизвольного появления в народной массе. По мнению евразийцев, массой необходимо руководить, направлять ее и создавать ее «взгляды».

14 августа

Сегодня я ездил в Часлав. По дороге любовался прекрасными полями. Что бросается в глаза в чешской провинции – это постоянное сочетание города и деревни. Если посетить районы Лысой Колины, Градца, трудно будет отнести эти области к чисто промышленному или чисто земледельческому району. Хорошо было бы провести такое сочетание в широком масштабе в России. В этом отношении, я думаю, вряд ли кто будет возражать евразийцам в их отрицании исключительного аграризма в России. Избыток населения и природные евразийские данные не дают оснований отказываться от сознательного перевода России на положение страны с большой и развитой промышленностью. Роль России как поставщика сырья должна быть устранена навеки. Россия может, должна и будет иметь развитую промышленность в тех отраслях ее, для развития которых есть природные данные. А каких только данных нет в Евразии!? Почти все существующее вне тропиков сырье и материалы имеются у нас. Поэтому будущую русскую экономическую политику нельзя свести к тем двум пунктам, к которым часто сводятся в прессе пожелания в этой области: 1. дать товар населению и 2. облегчить налоги. Мне кажется, что есть и другие, менее осязаемые, но не менее важный задачи. Первая из них – это установление правильного идеологического и психологического отношения к богатству и народному хозяйству вообще (лозунг «благословенного хозяйства»). Вторая – это достижение в возможных пределах экономического (гл. обр. промышленного) самодовления. В отношении к тем духовным основам, которые утверждают евразийцы, любые формы хозяйства и техники являются духовно нейтральными, ибо формы эти духовно бессодержательны. Но дух современного европейско-американского капитализма поставил хозяйственные достижения довлеющей себе и высшей ценностью человеческого существования. Это несовместимо с началами, на которых основано евразийство. Отрицая, таким образом, современный капитализм, не в каких-либо технических его достижениях или хозяйственных формах, но в его духе, евразийцы не могут не видеть, что и европейские социалистические идеи не ведут к преодолению этого духа, являясь не лекарством против него, а скорее ядом, им порожденным. Бич современности – крайняя конкуренция, порожденная капитализмом, может быть ослаблена созданием огромных, внутри себя политически сплоченных и хозяйственно, в известной мере, довлеющих себе целых, одним из которых и будет Россия-Евразия. Но чтобы преодолеть дух капитализма, нужно пользоваться его средствами, нужно владеть капиталом.

20 августа

Вчера вечером к нам приходили Б – е и Л. Я. Говорили о хозяйстве, урожае, жатве и незаметно для себя уклонились в область размышлений. Б – е выражал сожаление о том, что теперь в Чехии так много лиц, отказавшихся от религии. Перешли к разбору общего умонастроения в Европе и России и тех возможных следствий, к которым может привести современное направление умов. Я сказал, что духовный кризис Европы менее зрим, нежели наш русский, который, однако же, является порождением европейского. Нас, евразийцев, это происходящее приводит к таким выводам. Главным двигателем в жизни человечества является этическая область. Она распадается в порядке иерархии на три начала. Первое – это мораль, или вечно должное, ибо душа человека по природе христианка. Второе начало – право. Оно является для человека длительно должным, связанным со всем укладом жизни. Третье начало – политика, вечно изменчивое, текучее. Для человека политика является сознанием должного и требуемого для данных места и времени. Вся область этики подобна пирамиде, на которой зиждется культура и вся жизнь человечества. И вот теперь эта пирамида, фундамент «европейских» культуры и цивилизации, пошатнулась, грозит рухнуть и уничтожить вместе с собой высящееся и созданное на ней. Европу предупредила и предохранила от «опытов» российская революция, которая по своему замыслу (не выполнению) является попыткой крайней европеизации и выполнения на практике всех европейских рационально социалистических планов.

Русская революция развалила свою пирамиду до основания, уничтожив правовые устои и нормальную политику; однако она оказалась пока что бессильна разрушить до конца мораль и заменить ее чем-либо другим (хотя кризис ее жесток и еще не изжит). Широкой идейной основы социализм не мог дать человечеству. Конечно, есть у социализма нечто ценное, это выдвигаемый им принцип защиты угнетенных и придавленных экономической борьбой. Либерализм старой складки в этой области явно должен сдать свои позиции. Но этот принцип основан на старой евангельской морали, отвергаемой социалистами, и он не их монополия.

23 августа

Газеты полны известий о кризисе фашизма. Рано начали хоронить Муссолини! Италии он много дал и, б. м., даст еще. Чувствуется, однако, что у него чего-то не достает (м. б. инстинкта), чтобы стать мудрым правителем на многие годы. А все-таки многие страны могут позавидовать Италии.

Большевизм и фашизм показали, что революция не творит, она болезнь, но на ее могиле может расцвести творчество нации. Теперь уже каждому здравомыслящему ясно, что нельзя противопоставлять просто и безапелляционно «революцию» и «контрреволюцию», с заранее взятой предпосылкой, что первая есть здоровое явление, второе болезненное. В наши дни часто можно услышать, что революция это значит «плыть по течению», «идти по колесу истории», а контрреволюция – это реакция, движение против течения, «вспять колесу истории». Как все это неосновательно, но как крепко сидит оно в головах многих! А между тем, можно ли применить эту «аксиому» к коммунистической революции в России и к фашистской контрреволюции в Италии? Очевидно нет. Фашизм, безусловно, реакция против большевизма, но полная живой работы. Реакция реакции рознь. Бывают «реакции» мертвящие и творческие. В творческой реакции жизнь отбрасывает ложь и фальшь революции и указывает иные пути к благосостоянию и благоденствию. Русская здоровая реакция отбросить всю революционную шелуху, мешающую развитию России. Но не все. Ей придется как-то принять и освоить новую правящую группу и среду, ее пополняющую. Конечно, гнойный коммунистический нарост, партийные интернациональные (по крови инородные) верхи этой группы будут срезаны начисто. Для этого не придется издавать законы: устранение этой верхушки произойдет фактически. Но широкая масса правящей группы, весь волевой элемент, «герои факта», находящие отзвук в народе, останутся. (Напр. красные командиры, администраторы из рабочей и полуинтеллигентной среды). Коммунистический налет спадет с них при первой же ясной постановке национальных задач Российской Державы. Такая постановка даже укрепит их положение. Цепкую и жадную к власти советскую бюрократию придется волей-неволей «поять» и оплодотворить. Новая революция и новое радикальное переустройство были бы не по силам для России.

30 августа

Ездил в Прагу. Случайно попался мне в руки «Социалистический Вестник» с «манифестом» меньшевиков (новой программой). Чудаки меньшевики. Требуют «введения конституции Р. С. Ф. С. Р. в жизнь». Интересно, чем они подкрепят свое требование и годно ли это лекарство для оздоровления России! Язык «манифеста» – суконный, и вряд ли авторы понимали все, что писали. Труден для них и чужд русский язык. Боже, избавь нас от участи меньшевиков! Евразийское братство хочет быть ближе к жизни. Оно хочет создать движение, эволюцию, на основе соработы всего Евразийского этнографического комплекса под русским водительством, на основе сопряжения групп, классов, лиц и солидаризации их интересов и обязанностей.

Евразийцы хотели бы усилить у «мирян» чувства любви и радости и доверие к силам личности. Для евразийцев мир – Божий сад, где есть много тени, но больше света. Мы оптимисты в самом сильном значении этого слова, оптимисты, может быть, потому, что видели ужасы (может быть, еще увидим их) и испытали отчаяние, но преодолели его. Сейчас душа у нас горит – работы просит. Фашизм дает серию прекрасных показательных уроков. И если евразийцам придется увидеть осуществление их чаяний в жизни, то их практика, может быть, будет иметь некоторое сходство с фашистской. Однако условия политической практики равны: евразийские данные, евразийская психология и пр. дадут свою окраску тому явлению, которого мы чаем. Грядущая Новая Россия пойдет по своему самобытному пути, и слово «Евразия» станет символом грядущего века.

1 сентября

В современной болезненно-напряженной политической жизни выделяются ярко два явления – большевизм и фашизм. Фашизм, несомненно, является ответом на коммунизм. Самая мысль о тех приемах, которые практикует фашизм, явилась у фашистов, несомненно, на основе большевицкого примера. Но соразмерен ли антитезис тезису? Приходится сказать, что нет. И вот по каким соображениям.

Первое. Всякое историческое «деяние» имеет свою историческую плоть. И это «деяние», в особенности же «деяние» государственно-политическое, каковым является фашизм, может быть великим лишь в том случае, если имеется соответствующей размерности историческая плоть[145]. В этом смысле мировое значение большевизма, кроме всего прочего, несомненно определяется тем, что большевизм завладел Россией, шестой частью земной суши. Но что представляет собой современная Италия как историческая плоть? Величину существенно провинциальную, незначительную. Основные величины мировой истории (основополагающие империи) могут опираться или на океан, или на континент. Пока известная южно-европейцам вселенная ограничивалась бассейном Средиземного моря, Италия находилась и в континентальном, и в океаническом (точнее, морском) центре этого мира; на этом и основывался факт Римской Империи. Но не является ли нынешняя фашистская попытка восстановить римское преемство прямой пародией, из-за изменения объективных исторических условий? Той единицей, с которой люди нашего полушария принуждены считаться как объектом своих расчетов, является теперь отнюдь не Средиземноморский мир, но весь Старый Свет в его совокупности. И вот Италия, прежде всего по своему географическому положению, но затем и по прочим данным, не имеет никаких шансов ни океанически охватить этот свет, ни континентально его возглавить. А ведь фашизм, по самой природе своей, сознательно и последовательно весь свой диапазон ограничивает Италией! Основная необходимость нашего времени – противопоставить океаническому сложению политического могущества («колониальные» державы) и экономического быта («заокеанская» торговля) руководящих западноевропейских стран политическое могущество и экономический быт, основанные на использовании континентальных соседств. Сделать это может только Россия (континентальный центр Старого Света). Италия же по своим данным в отношении к этим проблемам лишена всяких шансов. Если прибавить к этому, что в смысле техническом современная хозяйственная эпоха есть эпоха «каменноугольная» и «железная», т. е. основанная на использовании каменного угля как основного топлива и железа как главного материала всех орудий производства, и что Италия не имеет вовсе заслуживающих упоминания залежей каменного угля и железной руды, то рамки для фашизма вырисуются ясно. Это чисто внешнее обстоятельство глубоко значительно для всех вообще проблем великодержавия и мирового влияния. Современная Италия не имеет великодержавной базы, а без этого фашизм, каким мы его знаем, не может явиться ответом, соразмерным тезису большевизма.

Второе. Все сказанное выше малозначительно и внешне по сравнению с другим определяющим обстоятельством. Каждая идеология может достичь предельной мощности лишь тогда, когда она является идеологией «конечной», т. е., утверждает себя во всех горизонтах человеческих действия и мышления, от самых низших до самых высших, и в этом смысле коммунизм в самом отрицании всех высших горизонтов человеческого бытия и мышления есть «идеология конечная», по-своему учитывающая религиозный момент (а именно, резким отрицанием его). Фашизм мог бы сыграть мировую роль лишь в том случае, если бы он осуществил в себе органическое сращение религиозного и национального начал. Фашистская «nazia deificata» в этом смысле недостаточна. Многие из фашистов – верные католики, но тут-то и возникает основной трагический момент фашизма. В качестве воплощения религиозного начала перед фашизмом стоит папство. Достигнуть сращения итальянской национальной идеи с папством по всем признакам совершенно невозможно. Наоборот, по всем своим историческим традициям папство враждебно итальянской национальной идее. Органическое сращение вселенского и национального дано только в Православии. Идея и факт православного царства был, есть и будет осуществлением неразрывного слияния вселенского и национального[146] во многостороннее единство православного царства, конечно, не как формы правления в романо-германском смысле, а как благословенного сочетания начал Церкви и Государства, патриарха и царя, как светского властителя и хранителя церкви. Та проблема, которая поставлена для современного сознания коммунизмом, проблема целостного понимания бытия, разрешенная в коммунизме ущерблением и обезображением, полно и светло разрешается в Православном Царстве.

Не фашизму быть антитезисом в отношении к тезису-коммунизму. Этот антитезис может быть утвержден только той же Россией. Ибо только она одна потенциально имеет в себе всю совокупность духовных и исторических данных для создания необходимого синтетического решения.

20 сентября

Окончил чтение «Современных Записок». Через всю книжку красной нитью проходит мысль, что в психологии современной «демократии» что-то смещается и что многое ей необходимо немедля перестроить. Настави ее, Господи, на путь истинный.

Получил письмо от **). Он пишет, что «парижские» евразийцы просят совета: «Что делать, пока Россия придет в сознание, и как использовать эмигрантам это время в интересах России?» Вопросы тяжкие. Я написал **), что, по моему мнению, каждый евразиец должен дать следующий клятвенный обет: «Пока Россия не получит возможности свободного строительства своей жизни и своей новой культуры, до той поры евразийцы должны приложить все силы к накоплению знаний и опыта в целях будущего их использования для воссоздания и подъема Родины. Каждый должен изучить одно строго ограниченное дело из области своей профессии или специальности или наряду с ними. Например, можно изучить организацию полиции в какой-либо определенной стране, роль торговых палат, мировые суды, использование моторов Дизеля в какой-либо определенной отрасли промышленности, механическую очистку улиц на западе, определенное ремесло и т. д. и т. п. Изучение должно быть исчерпывающим и всесторонним, не только теоретическим, но гл. обр. практическим. Это изучение должно носить характер исключительный – обета и жертвенности. Если молодежь – евразийцы последуют таким путем, то Россия пожнет прекрасную жатву. Во-первых, в Россию явится целая армия действительно знающих и опытных людей, а во-вторых, эта армия будет не иноземная, а своя, евразийская, знающая чужое, но кровью и духом застрахованная от увлечения им. При таких условиях знания и опыт будут использованы не для пересадки целиком уклада Запада на нашу почву (к чему сводились многие из Петровских реформ), но для постройки своего, отвечающего нашим – миру духовному, материальным условиям и потребностям.

Кончается летнее приволье. Послезавтра отъезд. Начинаю укладываться… Впереди зима, с ее общественной жизнью, стычками, диспутами. Начинается новый период борьбы за евразийство. Дай Боже успеха…

Яков Садовский