Глава 48

Борьба против бюрократизма вылилась в то, что чиновникам до седьмого класса и ниже не разрешено носить мундиры с шитьем по воротнику и обшлагам рукавов. Панталоны оставлены.

Известия

Гостиная сохранилась куда лучше столовой. Все выглядело так, будто оставили её только вчера. Нет, не вчера… пыли скопилось, и на полке каминной, и по углам. Да и обивка мебели в прикосновении показалась какой-то склизкой, что ли.

— А почему Гагры, молодой человек? — скользкая обивка и пыль Романова не смутили. В кресле он устроился, ногу за ногу закинул и глядит этак, с интересом. — Вот, знаете, засело теперь в голове и никак не получается отделаться от мысли, что надо бы в эти вот Гагры съездить… хотя, казалось бы, зачем оно мне?

— Не знаю. Просто в голову пришло, — врать нехорошо, но не объяснять же.

— Вам пришло, у меня не уходит… бывает. Что ж…

Взгляд у него острый, не злой, скорее уж внимательный.

— Интересное вы семейство, Громовы… то ли безумцы, то ли герои… гениев вон плодите… потом разгребай за ними. Кстати, нас ведь не представили, нет? Упущение, однако. Николай Иванович, можете обращаться по имени.

— Тимофей Аристархович Громов, — Тимоха садиться не спешил. — Мои братья, Савелий Аристархович и Кузьма Аристархович…

Метелька дернулся, но я удержал.

Не время для вопросов.

— Даже так?

— Громовых немного.

— Ну да… ну да… а Михаил у вас, значит, не Аристархович?

— У него свой путь. И свой выбор. И Громовы с радостью поддержат его на этом пути всем, чем могут.

— Тоже верно. Решение, конечно, тяжелое, но, полагаю, он знал, что делает… — Романов потер подбородок. — Да вы присаживайтесь, чай, не во дворце… здесь у вас уютно было, как посмотрю.

— Сестра старалась.

— Да, да… очень достойная девушка…

Тимоха подвел нас к креслам. На дверь посмотрел.

— Нет. Молодые люди пригодятся. Точнее один молодой человек, а второй, как понимаю, идёт с ним. Кровью связаны?

— Да, — ответил уже я.

— Старая традиция. В старых традициях есть своя прелесть и своя тайна. Что ж… — Николай Иванович постучал по подлокотнику.

А Тимоха опустился на низенькую козетку.

— Признаться, вся эта затея мне изначально не слишком нравилась. Мягко говоря, — Николай Иванович вздохнул. — Однако мой брат порой проявляет удивительное упорство… и ладно бы дело только в нём. Я ведь не ошибусь, сказав, что порой вам приходится встречаться с той, чья сила питает ваш род и вашу кровь?

— Да, — Тимоха поднял руку и позволил метке проступить. — Договор… был заключён снова.

— И это меня, безусловно, радует, поскольку, как ни печально, несчастный безумец прав… многие нити были разорваны… а это плохо. Это опасно. Очень.

— Думаете, миры разойдутся…

— Нет. Он был прав в одном, но ошибался в другом. Глобально столкновение не окончено. Миры продолжают сближаться. Отсюда и разрывы, которые случаются чаще и чаще, и всплески силы.

— И увеличение энергии нашего, и рост числа одарённых… — я начал понимать. — То есть, детей с даром рождается больше? Просто самих по себе? Из-за того, что миры сближаются? Значит, ошибался не только Роземский, но и Эразм Иннокентьевич, когда считал, что у одних дар гаснет, а у других развивается…

— Здесь всё не так однозначно, — Николай Иванович протер рукавом подлокотник кресла. — Не ищите простых ответов и простых решений. Да, одаренных становится больше год от года. Но и да, у одних дар получает развитие, а у других угасает. Отдельные гении справятся и сами, но большинству нужны условия и учителя. И те, у кого есть то и другое, достигнут многого. Впрочем, это касается не только дара, а в принципе любых способностей. А потому одна из основных задач будущего — создать систему, которая позволит выявить как можно большее количество одаренных и как можно раньше, чтобы дар их получил развитие. И послужил во благо общества и государства.

И государя, само собой.

Чтобы опорой трона стало не дворянство, но совершенно новая для этого мира сила.

Но это так. Дела будущего.

— И работа вашего учителя этому поспособствует…

— А он как?

— Жив, здоров. Чувствует себя неплохо. Опыты проводит. Его расчеты подтверждаются.

Что хорошо, потому как Эразм Иннокентьевич наверняка счастлив.

— Сейчас создает прототип машины, которую можно собирать более-менее массово, чтобы устанавливать в школах и лечебницах… это многое изменит в мире.

Без перекраивания его.

Тихо и печально вздохнул Метелька…

— Одаренные… — мысль моя худо-бедно работала. — Они не столько сдерживают миры вместе, они не цепи, а… буфер? То, что мешает столкнуться?

— Смягчает столкновение, так, мне кажется, будет правильней. Мы поглощаем излишки энергии Света, перерабатывая её в нечто, что не вредит вашему миру и не вызывает резкого отторжение. Вы делаете то же, но с тьмой. Убери печати, и энергия просто хлынет. Причем чем дальше, тем шире будет пробоина, больше сил…

— А когда сносит плотину, то всё, что находится ниже по течению, затапливает.

Тимоха не мешал беседе. Сидел вот, только смотрел не на нас. Он явно использовал Бучу, чтобы обследовать поместье.

— Именно. Причем моего брата убивать было не обязательно. Хватило бы и уничтожения одной стороны для того, чтобы напряжение в системе достигло критического уровня. Когда количество силы одного полюса возрастает, это вызывает ответный приток иной. И с ним, вполне вероятно, мы бы не справились. Так что… — он откинулся настолько, насколько это было возможно. — Вы и Шуваловы — это отчасти гарант общей безопасности.

То есть казнить за самодеятельность нас не станут, но могут посадить под замок в целях личной безопасности. А то ж споткнется ещё гарант, шею свернет и конец миру…

— И надежда на восстановление равновесия…

Точно запереть попытаются.

Точнее ограничить во избежание, так сказать… и мне это не нравится.

— Путем проведения переговоров, скажем так, с той стороной, — Николай Иванович махнул рукой. — Желательно, чтобы вы не затягивали…

Ага.

Два раза.

— То есть, вы хотите, чтобы…

— Печатей было двенадцать. На нашей земле.

— А есть и на другой?

— Безусловно. Россия, конечно, велика, но отнюдь не уникальна.

Логично.

— Однако… скажем так… в мире тоже все далеко неладно и неспокойно. И равновесие — вещь хрупкая. Наша с вами плотина достаточно велика, чтобы её целостность и сохранность влияли на статус всего мира. Поэтому печати надо их вернуть. Возможно, не сразу, но тот факт, что вы после смерти деда сумели принять силу и восстановить связь, показывает, что это в принципе возможно. Поэтому мне кажется, что будет уместно задать вопрос тому, кто столь же заинтересован в сохранении текущего положения и процесса…

Эк он выражается-то.

Сразу видно — человек серьезный, воспитанный.

— Со своей стороны можем обещать поддержку и защиту, — Николай Иванович посмотрел на меня. — И это не только желание рода Романовых, как вы понимаете…

Он замолчал, явно подбирая выражения.

— Высшие силы не имеют возможности напрямую изменять наш мир. Таковы условия договора, некогда заключенного между ними во избежание войны, которая с высокой долей вероятности приведёт к уничтожению всех трех миров. Равновесие важно и для них. Отсюда помощь тем, в ком есть их кровь, тоже ограничена рядом жестких условий. Люди должны сами сделать выбор. Однако порой мы получаем… намеки, какой выбор будет правильным.

— И вам… намекнули? — я потрогал обивку.

Менять придётся.

Да и вообще ремонтировать. Даже думать страшно, во что оно обойдётся.

И сад, опять же… эта проплешина, на которой разлагался несчастный цеппелин, сама собой не зарастет.

— В миру это принято называть откровениями. И нет, не было прямого указания. Скорее уж… сны. Ощущения, — Николай Иванович положил руку на грудь, потер и поморщился. — И та, вторая часть меня, тоже имеет свой взгляд на происходящее. Постепенно учишься принимать его во внимание. А потому, когда мой брат предложил этот безумный план с дирижаблем… мне только и оставалось, что обеспечить максимально возможный уровень безопасности.

— И вы подменили цеппелин.

— Не совсем. Подмену цеппелина заметили бы. Скорее уж мы заменили некоторые фигуры, — Николай Иванович поднял руки, точно защищаясь. — И поверьте, каждый из тех, кто остался, знал, на что идёт и чем рискует.

— Но когда…

Фокусники, чтоб их всех…

— Мы вообще взлетали? — уточняю, потому что начинаю сомневаться, что вообще в эту тушу заходил. Может, даже подъем примерещился.

— Да. Над городом.

— На палубе? Когда все смотрели…

— Именно.

А ведь он доволен. Чувствовать себя умным приятно, не спорю. А самым умным, так вообще…

— То есть вы сперва подняли всех, чтоб… а потом? Опустили?

— Отогнали на заранее отведенное поле за городом. Мы не имели права рисковать над ним или на выставке. Шли низко, поэтому даже падение не стало бы фатальным, хотя… да, рассчитывали, что, что бы ни случилось, произойдёт это на конференции. Поэтому её начало несколько… затянулось.

А началась она во внутренних помещениях и после торжественного обеда, который опять же проходил в столовой, где не было ни окон, ни…

— И что? Вы вообще всех заменили? — обидно чувствовать себя дураком.

— Насколько возможно. Команда изъявила желание остаться. Люди проверенные.

И рисковые.

Но это оставляю при себе. Вообще странно, что на мои вопросы отвечают.

— И да, Государыня, как и матушка отказались оставаться в стороне.

— И дамы свиты…

— Одаренные. Все одаренные. И поверьте, силой они наделены не меньшей, чем мужчины… и этот риск, как и готовность пойти на него, не останутся незамеченными.

Ну да… мы тебя никогда не забудем.

Помню, помню…

— Что-то не так? — уточнил Николай Иванович.

Да как сказать… точнее как бы сказать, не матерясь при том. Один безумный гений с крайне сомнительной репутацией, которому и родные дети верят с оглядкой, заговорщики-менталисты, революционеры, дикий план с такой долей риска, которую и просчитать-то сложно, причём составленный на коленке и без согласования друг с другом… тут скорее надо спрашивать, что так.

И они утверждают, что оно как-то само получилось.

Без вмешательства высших сил.

Ну или почти без вмешательства.

— Да нет. Просто… осмыслить пытаюсь, — кажется, я всё-таки постепенно проникаюсь почтением, а потому выдавливаю улыбку. — Рад, что всё получилось и никто не пострадал.

— А уж как я рад… — брат Государя поморщился. — Надеюсь, в ближайшие годы меня не втянут в ещё одну подобную авантюру… и да, Савелий, понимаю, что вы пока молоды и не решаете, однако на будущее — в моем ведомстве вам всегда будут рады.

В его…

То есть, он… ну да, понятно, что не случайный человек. Но не настолько же не случайный! Хотя… чему удивляться. Карп Евстратович, конечно, личность выдающаяся, но не он главный над всеми.

— Вы ведаете безопасностью? — осторожно уточнил я.

— В том числе, — не стал отказываться Николай Иванович. — Давно уже надо этот бардак структурировать… реформа. Очередная реформа. Кто бы знал, как я ненавижу реформы…

— Кто бы говорил, племянник, — дядя государя вошел без стука. — Здесь в целом фон выровнялся. Есть отдельные всплески, но истают через неделю-другую. Так что я вас покину. Пойду по саду прогуляюсь. Его, к сожалению, придётся восстанавливать.

В руках он держал огромный пурпурный лист, даже, кажется, с золотой каймой по краю.

— Всё настолько плохо?

— Не сказал бы, что плохо, но растения долго подвергались воздействию внешней силы, а потом эта сила исчезла в один момент.

Воронка перемещения вытянула.

— Сомневаюсь, что они выживут.

Жаль.

Хотя… тёрн, думаю, как-нибудь приспособится. Он ведь не светом питался.

Ладно, главное, дом снова наш. И сад наш.

И в принципе, Громовы живы.

— Цеппелин уберут, — сказал Николай Иванович. — Если там будет, что убирать. Оцепление, уж простите, останется. Как надолго — пока не скажу. До тех пор, пока фон не придёт в норму. Надеюсь, не помешают?

Как будто, если мы скажем, что помешают, это что-то да изменит.

— Палатки поставим здесь же. Кого и как пускать в дом, и пускать ли вовсе, — он снова поморщился. — Решать только вам, но Фёдор Афанасьевич бывает неприлично настойчив. Особенно, когда речь касается феноменов…

А наш дом — один большой феномен.

Место двойного прорыва, которое уцелело, выстояло и вообще…

— Но вы ведь понимаете, — я не знаю, зачем вообще заговорил. — Что это всё… ну, там, в столице… что оно не на пустом месте появилось? Что гении и сумасшедшие ученые — это только часть проблемы. И малая. Что они лишь пользовались и бандитами, и революционерами. И пусть Роземского нет, как и Философов, но… идеи остались. А пока они живы, будут и те, кто последует за этими идеями. И реформа не только в вашем ведомстве нужна? Что…

Вздох.

И взгляд тяжелый такой. Как могильная плита. Да, нехорошо критиковать власть в присутствии этой самой власти.

— Знаете, молодой человек…

Ага, порой лучше помолчать. Знаю. Но не получается. Спишем на подростковый возраст?

— В любом ином случае этой беседы не состоялось бы… — он постучал мизинцем по подлокотнику кресла. — Но… ввиду исключительных обстоятельств… с представителем, если так можно выразиться, иной силы… да, необходимость в переменах назревала давно. И я, как вы сказали, это понимаю. Как понимает и мой брат. И даже мой дядюшка. Сложно не понять, когда каждый день приходится читать доклады о нападениях, убитых и раненых, стачках, мятежах или эпидемиях. Когда в сводных докладах видишь, сколько твоих подданных ежедневно уходит за черту от бедности, болезней и пьянства… и нет, я не гуманист. Но это — ресурс. Ресурс, который бездарно растрачивается… который растрачивают, грабя и страну, и нас. Однако далеко не все согласны с этим. Многим важнее выгода здесь и сейчас, нежели стабильность и покой когда-то там, в будущем. И у всякой реформы хватает противников. А уж у той, что может привести к падению доходов… так что да, мы понимаем.

Он поднялся, и Тимоха вскочил следом. Ну и мы с Метелькой тоже.

— Мы понимаем, что место арестованных революционеров не останется пустым. Будут новые… а вот сколько и какие — другой вопрос… и, главное, насколько их речи будут восприняты народом, зависит уже от нас. Так что…

Вздох.

— Реформы начнутся. Поэтому в Гагры поеду я ещё не скоро…

Сочувствую.

Но не от всей души, потому что мне Гагры тоже не грозят.

— А вы, раз уж так радеете за общество и мир, доучивайтесь. И поступайте на службу. С вашими талантами не пропадёте. Правда, чую, из вас ещё та головная боль начальства выйдет.