Глава 42

Д-ра А. И. Бакунин и М. Н. Матвеев извещают об открытии новой водолечбницы, где готовы принять и приступить к лечению больных неврологическими, желудочными, женскими и всякими иными болезнями. Только новейшие методы! Удивительные результаты!

Брачная газета

Светочка вытянула было руку, и Георгий Константинович напрягся, но нет, руку она убрала.

— Не буду. Не дрожи. Ей не нравится смерть. Но и то, что мы видим, нам тоже не нравится. Поэтому нехорошо… мы сделаем иначе. Заберем… да, заберем дар…

А движется это существо быстро.

Куда быстрее обычного человека. Лёгкое прикосновение ко лбу, и Патриарх, закатив глаза, оседает на пол. Зрители охают. Кажется, кто-то в обморок упал…

— Вот так. Род твой отныне отсечен, ибо негоже преступать клятвы, единожды данные.

Про какие она клятвы?

— И ладно бы ты семью завёл… семья — это понять можно, это грех невеликий… вы сами себе рамки ставите, делите что-то, будто от воздержания святости прибавится. Глупость какая!

Сказано это было искренне.

И смотрела Светочка на лежащего патриарха с выражением таким… жалостно-брезгливым, что ли?

— А вот пользоваться положением и саном, чтобы принуждать кого-то… нехорошо. Очень нехорошо!

— М-да… а сколько дорогой дядюшка мне выговаривал. Отлучением грозился… — этот шепот я услышал, но оборачиваться не стал.

А Светочка двинулась дальше…

Люди и лица.

Лица и люди.

Мне половина их не знакома. Она шла, танцуя, то останавливаясь, то ускоряя шаг. И было во всем этом что-то, донельзя завораживающее.

Я даже не сразу понял, что.

Просто хотелось смотреть и смотреть.

И я смотрел.

И не только я, кажется, потому что шепот и тот прекратился. Чтоб… да это прямо великий Каа выступает перед компанией великосветских бандерлогов. Ну и я ничем не лучше. Я ущипнул себя за руку, и как-то отпустило.

Слегка.

Не только меня, если Великий князь снова заговорил.

— Многое сходилось не на школе, но на её директоре. Евгений Васильевич был человеком в высшей степени порядочным. Это все признавали. А ещё преподавателем великолепным, что говорится, от бога. И опять же, так вышло, что успел во многих домах поработать. Правда, потом оказывалось, что в этих домах происходили события, скажем так, не самого приятного толка. В одном вот дочь прониклась революционными идеями и сбежала, прихватив с собой деньги папеньки и его компаньонов, собранные для строительства нового завода. В другом сын учудил нечто подобное. В третьем и вовсе сам хозяин дома вдруг осознал, что жил неправедно. Продал все фабрики, земли… а деньги передал в фонд некой организации.

— Революционной?

— Да… к слову, случалось это уже после того, как Евгений Васильевич оставлял дом. И не сразу. Через год-полтора. Так что с ним события никто и не связывал. Да и не работал он в полной мере домашним учителем, скорее уж готовил детишек к экзаменам в гимназию или университет. Частным, так сказать, порядком. Год-два… и готовил отлично. Его ученики всегда показывали хороший результат. А родители отмечали, сколь старательными становятся дети… и в целом, желающих попасть к нему всегда хватало. Он и не всякого взять соглашался.

Очень… интересно.

— Но…

Его же заменили?

— А когда Мастер обратил внимание на личность Евгения Васильевича, то выяснил, что он и в университете частенько бывал. Наведывался, чтобы изучить современные методики или вот лекции о них читал, о школе, о народном образовании. И не только в Петербурге. Одно время, ещё до того, как директором стать, он изрядно попутешествовал.

— И что в университетах? — я всё-таки отвернулся.

Великий князь следил за Светочкой с немалым интересом. Она же, обойдя собравшихся, остановилась этак, задумчиво, и двинулась в другую сторону.

— В университетах всегда неспокойно… надо же понимать. То студенты общество организуют, то митинг затеют, то листовки раздавать начнут или вовсе газету выпустят против власти. Некоторые в народ идут… и главное, идти идут, а вот возвращаются не все. Возвращались. И чем больше собиралось информации, тем больше возникало вопросов.

— А почему его не задержали?

— А за что? Мастер вот и решил пообщаться лично. Между прочим, весьма впечатлен остался. Говорит, удивительный человек. Умный, добрый. Искренне любит детишек… даже таких подросших и вредных, как вы. И главное, став директором, не бросил помощь неимущим. Выбирал учеников из тех, кто талантлив, готовил… в гимназии за некоторых учеников из своего кармана платил. Правда, иногда случалось такое вот, несуразное. Знаете, когда человек одновременно в двух местах оказывается. Вот один в гимназии на попечительском совете заседает, а другой в рабочем квартале объясняет детишкам основы математики…

— Это… его, значит, давно… подменили? Или маску сделали?

Конечно.

И школа точно была выбрана не случайно. И образ… Ворон крал личность полностью, ему тварь, надо думать, помогала. А вот тому, кто скопировал Евгения Васильевича…

— А раз в год Евгений Васильевич брал отпуск и отправлялся на отдых, но не на воды или иной курорт, что вполне мог себе позволить, но в Приграничье, к семье своей покойной супруги, которую весьма любил, надо полагать. Кстати, тогда исчезали оба Евгения Васильевича.

Супруга… приграничье…

— Усадьбу Скуратовых нашли, да?

— И нашли… и нет больше усадьбы Скуратовых, — в прежнем меланхолическом тоне отозвался Великий князь. — С воздуха, к слову, искать оказалось куда как сподручнее, чем с земли. И полезная эта штука, дирижабль. Не смотрите с таким ужасом. Детей приказано не трогать, а вот прочие… в зависимости от ситуации.

А ситуация может быть всякой. Понимаю.

— И поэтому Георгий Константинович устроился в школу?

— Да. Слишком многое сводилось к одному человеку. А потом этого человека вдруг подменили. Нет, кто бы другой, может, и не заметил, но вот Мастер…

Георгий Константинович травками не обманулся.

— А самого, ну, в смысле, настоящего, нашли?

— Нашли. В доме для душевнобольных. Увы, пока сложно сказать, насколько он во всём участвовал, но…

Этой маской Скуратовы пользовались давно и без зазрения.

— Эта подмена и заставила понять, что всё близится к концу. К тому моменту тайному отделению многое уже было известно.

И взгляд такой, насмешливый.

Ну да.

Обманули дурачка… ладно, никто не врал. Никто вообще не обещал мне подвига в одно рыло. И лавры спасителя мира, похоже, тоже мимо проплыли. Ну и хрен с ними.

Мне не лавры нужны, а один конкретный человек, которому очень хочется пожать руку.

— Но ваша роль не осталась незамеченной, — поспешил утешить Великий князь.

Прям от сердца отлегло.

— И когда меня заметили?

— Когда в одном месте обнаружили след, как тьмы, так и света, что до сего дня считалось невозможным… говорят, кое-какие фундаментальные труды придётся переписывать. Но я в этом не силён… хотя ученые мужи дерутся за право побывать в аномалии.

— Это вы о поместье Громовых?

— О нём.

Хотелось бы обидеться, да не выходит.

— И вас изучить… как феномен.

— Не надо меня изучать!

— Сами им и скажете. И расскажете, как вы выжили при таком выбросе-то. А потом пробрались сквозь оцепление, чтобы вдруг появиться в столице и не просто, но чудесным образом исцелив нашего дорогого, — это было сказано с насмешкой, — Алексея Михайловича. Ещё и высшую сущность в нём пробудили.

— Да я как-то не виноват, если так… она сама пробудилась!

— Охотно верю. С сущностями такое сплошь и рядом бывает. Сама… но с другой стороны важно даже не то, что она пробудилась, а то, что Алексей Михайлович остался при этом в здравом уме и трезвой памяти. И никого, заметьте, не убил. А это… это достижение.

— Его энергию в мирных целях направило.

— Да, да… на закрытие прорыва. Кстати, тоже довольно парадоксальная ситуация. До сего момента бытовало мнение, что в момент пробуждения рядом не должно быть силы, которая обостряет конфликт. Даже намека на неё. Считалось, что это вызовет всплеск ярости, с которым объект не справится. Но на деле…

— Ярость была.

— Была, но получила выход… так что… полагаю, вам придётся ответить на некоторые вопросы.

— Лишь бы не под пытками.

— Ну что вы, — брат государя одарил меня лучезарной улыбкой, причем лучезарило от него в буквальном смысле слова. — Пытки — это пережиток прошлого. Уже давно никто никого не пытает…

Ага, прямо хочется поверить.

Светочка же, описав вторую дугу, остановилась перед дядей государя.

— Ты, — Светочка склонила голову на бок, разглядывая его с интересом. — Благие намерения… я чую, что ты не желаешь зла. Но добро может быть опасно, если его пытаются причинить тем, кто этого не хочет.

И пальчиком погрозила.

Я ничего не понял, а вот этот… этот явно понял.

Кивнул.

Смутился.

И отступил, но… она оставила его, двинулась дальше, неспешно, танцуя, даже крутанулась так, что юбки взлетели, и рассмеялась.

Весело так.

С ноткой безумия.

— А почему Алексей Михайлович не вмешался? Он же тоже… он же ангел с опытом. И мог бы… повоздействовать? А он вон…

Я поискал взглядом и к удивлению понял, что Алексея Михайловича здесь нет. Вот просто нет.

А куда подевался?

И когда?

— Не мог, — брат государя покачал головой. — В том и дело, что не мог. В минуту прорыва выплескивается не только свет, но и эмоции. И контролировать сущность становится невероятно сложно.

— Но вы же справились?

— Меня этому учили лет с десяти. Или даже раньше? А он… он обрел её взрослым, неподготовленным, к тому же не просто свет, но высшего порядка, что куда серьезней. Поэтому оставлять его здесь было слишком рискованно. Две сущности и столько светлых… концентрация света стала запредельно высокой.

А она подошла к нам.

Посмотрела на меня, на этого, в костюме и, улыбнувшись, сказала:

— Помни, Савелий, ты обещал…

Помню, мать же ж вашу!

Помню…

Только ничего не понимаю.

А она повернулась к нам спиной. И… вот как-то в дрожь меня вгоняют сплетенные из солнечного света крылья, пока ещё небольшие, но такие вот, плотные.

И жарят даже на расстоянии.

А те, предыдущие? Они что… они типа молочные? Или просто перелиняла? Спросить бы, но Светочка снова отступила.

— Чтоб… откажусь от титула, — сказал брат государя этак премечтательно. — И уеду…

— В Гагры?

— Думал, в Евпаторию… но Гагры… да, Гагры — это интересно, пожалуй. И девочкам должно понравиться…

Ну если он о Гаграх думает, то точно не собирается помирать.

А Светочка вернулась к Патриарху, который так и лежал. При том никто из свиты даже не дернулся помочь старику. Впрочем, и она переступила через лежащего, чтобы остановиться перед монашком.

— Ты, — Светочка вытянула руку, но не коснулась. — Зачем ты передал ей… нам… нам, — много уверенней произнесла она. — Рисунки?

— Я… — он хотел было попятится, но ему не позволили.

— Ты собрал детскую боль. Ты собрал детские слезы. Много боли… много слез…

— На вашем месте я бы отступил и приготовился, — Великий князь сделал шаг в сторону и вздохнул. — А вот говорил я, что надобно просто ещё один ангар поставить. И проще, и дешевле… нет же, неправдоподобно будет… не поверят… не придут… будут прорываться…

— Ты принёс их нам… и передал. Нам передал, — Светочка взяла монашка за рясу и потянула на себя.

— Вы двое — к стене, — Великий князь указал, куда. — Остальные за спину… так, и не высовывайтесь. Орлов, вас это особо касается!

— Да что опять Орлов! Чуть что Орлов! — возмутился Никита. — Я, между прочим просто стою и слушаю! Но вы не подумайте, я клятву давал…

— Ты знал, что мы услышим… ты знал, что мы отзовёмся… ты знал, что мы придём. И уничтожим всех, кто виноват… кто по нашему мнению виноват, — уточнила она. А парень… парень застыл, уставившись на неё. И взгляд его стал таким… несчастным?

Беспомощным?

— Гагры… Гагры — это звучит… хотя далековато, но тем и лучше… с Крыма постоянно вызывают, а там… — бормотание брата государя било по нервам. — Там связи местами нет. И тишина… и говорят, хорошо.

Светочка же пятится, заставляя монашка идти за собой. И оба переступают через лежащее тело, кажется, вообще не обращая на него внимания. Светочка поворачивается.

Раз-два.

Шаг.

Раз-два-три. Как учил Француз. А ведь парень совсем молодой… о нём Михаил Иванович рассказывал?

— Зачем ты это сделал?

Вопрос прозвучал в абсолютной тишине. И она всё длилась, длилась…

— Я… я просто… не хотел становиться, как он… я не хотел становиться монахом! Патриархом! Не хотел и всё!

Его крик звенел.

— Я с детства там… я видел всё! И воровство! И обман, подлог… клятвы, которые не выполнялись. Золото, золото… власть… лицемерие… сплошное лицемерие! Там прогнило всё! Все от вершины до корня… и… думаете, я первый, кого выбрали? Нет… должен был быть мой брат. Он был старше. И умнее. И сильнее… и хотел всё изменить.

Точно.

То-то парень показался мне молодым.

— А где он? А нигде… твари задрали… случайно. После того, как он дядюшке возражать начал, после того… заявил, что планирует реформы. Начал сторонников собирать. А дядюшка решил, что на его власть покушаются! И вот… а у меня невеста! И я её люблю… только и её не пожалели… умерла. Вдруг. Здоровая, молодая взяла и вдруг умерла… и что мне было делать?

Он стряхнул Светочкины пальцы.

— Ко мне пришли. Предложили… — он запнулся и сделал вдох, сиплый, протяжный. Но продолжил. — Весь этот мир проклят! Он болен! Каждый человек, каждый… и заразу надо выжечь… огнем выжечь, так, чтобы шансов не осталось!

— Вот же… — Великий князь успел отойти на приличное расстояние, но я прочёл по губам. И матерился он тоже с душой.

— Кто пришёл? — спросила Светочка, и крылышками махнула. Нет, бабочка из неё так себе.

— Он… — монашек обернулся, чтобы указать на кого-то в толпе. — Он… это…

Его лицо вдруг перекроила судорога. А потом он, покачнувшись, начинал заваливаться на бок. Сиплый вдох сменился хрипом, изо рта хлынула пена с кровью…

А потом раздался крик.

Такой нервный, надсадный…

— Убили!

И крик перешёл в вой. А за спиной бормочут.

— Я его предупреждал… доигрался… точно в Гагры уеду…

А можно, я тоже⁈

На белом мундире кровь яркая.

Красная.

И пятно расползается, я же вижу… вижу тень, которая отступает, пользуясь тем, что все снова смотрят на Государя так, как до этого смотрели на Светочку.

— Дим! Там! — я указываю на эту тень, что норовит исчезнуть, но Романовых слишком много собралось, поэтому у тени не выходит. И сам же срываюсь, боясь упустить.

Чтоб вас всех…

И мимо, едва не сбив с ног, проносится Зевс. Он быстр и свиреп, и больше не похож на милого друга… хотя и друзьям зубы не лишние. Зевс рычит. И от него идет дым, потому что свет Романовых выплескивается, обжигая, заставляя шипеть от боли.

Но Зевс справляется.

Он сбивает человека. И тот падает, падает на спину, и смеется, громко, безумно.

— Давай! — его голос бьет по нервам. — Давай, Савка! Ты должен… сделай…

Евгений?

Его же взяли, там, внизу… Карп Евстратович сказал, что взяли! Тогда откуда он тут? Но голос этот отзывается болью в висках. А человек, придавленный тяжестью Зевса, даже не пытается пошевелиться…

Только делает что-то.

И проклятье в груди сжимается.

Это проклятье раздавило бы сердце… но теперь Тьма лишь ворчит. А я…

Верить?

Не верить?

Мы же решили, но… а если… вот он, лежит… и взят с поличным. И от суда не отвертится, и…

— Меньше сомнений, молодой человек, — брат государя оказывается рядом. — Не хотелось бы, чтобы такая пафосная подготовка и пропала даром…

Меньше?

Стела в руке нагревается. И я… а чтоб вас всех! Я перехватываю её правой и острием провожу по ладони левой. Кровь? Будет вам кровь. И сила будет… кушайте, не подавитесь только.

И она растекается по пирамидке…

— Вот так! — Евгений снова хохочет и захлебывается. — Чтоб вас всех! Будьте вы прокляты… И вы будете прокляты! Будете!

Ага.

Чума на оба ваши дома.

И я чувствую, как оживает в моих руках… нечто? И руку парализовало, а потом… потом пирамидка выпала из пальцев. И замерла в воздухе, чтобы лечь на бок этакой стрелкой компаса, и двинуться, медленно так, словно нехотя… пол-оборота.

Ещё.

Она нащупывала нечто и… тянула из меня силы.

Проклятье.

В груди заныло, потянуло из неё… а воздух, которого касалась пирамидка, задрожал. И в точке соприкосновения появилось пятно. Тёмная клякса такая… такая ненастоящая. Нарисованная? И эта клякса вдруг рывком увеличилась вдвое… и снова… и кажется, я теперь знаю, как выглядит задница мира, вид снаружи.