Глава 23

На собрании монархистов в Лубнах полковник Подгаевский для более успешной борьбы с революцией предлагал дамам монархисткам пускать в ход кокетство, чтобы, «завлекши» революционера, выдать его полиции. Генерал Соколов пессимистически отнесся к этому предложению. По его мнению, монархистки не способны даже и на то, чтобы выследить хотя бы одного революционера.

Светская хроника

Жизнь продолжается в ритме вальса. Раз-два-три, раз-два-три…

Француз, который появился в школе в понедельник — директор вдруг спохватился, что нам не хватает светскости — отсчитывает ритм ударами стека по ладони. И этим же стеком наотмашь лупит по ногам и спине.

— Спину держим! Не горбимся!

Когда мне прилетело в первый раз, я от удивления споткнулся. И со счёта сбился, наступив на ногу Метельке, которому выпало быть моей дамой. Нет, мы менялись, но в тот раз вёл я.

— Спину, — повторил Француз и снова стукнул по ладони. — И что встали? Вперёд! Считаем! Раз-два-три…

А стоило отвернуться, и снова удар.

Правда, сейчас я от него ушёл, перехватив треклятый стек, крутанул, заставляя Француза выпустить и отступить.

— Что вы себе позволяете⁈ — он побелел и оскалился. — Вон! Вон пошёл! К директору, немедленно!

К директору, так к директору. Я совершенно не против, потому что после визита в госпиталь не случалось мне беседовать с милейшим Евгением Васильевичем.

Да и Евдокия Путятична куда-то исчезла.

— Раз-два-три…

Дверь в кабинет директора приоткрыта. Но я не спешу. Секретарь куда-то отлучилась, поэтому я отступаю за порог приёмной, в коридор, и выпускаю Призрака.

Пахнет сдобой и сердечными каплями.

— Ах, Георгий Константинович, — я слышу дрожащий и жалобный голос. И сам Евгений Васильевич не сидит — лежит на диване, запрокинув руку и прижимая другой ко лбу мокрое полотенце. — Никаких сил не остаётся. Все как с ума посходили… с этой вот выставкой.

— Мы готовы.

— Мы не готовы! В том и дело, что мы совершенно не готовы! Мы лучшая школа в Петербурге! Во всей Империи! Мы оплот современного образования!

Говорит он какими-то лозунгами.

— И что мы представим⁈ Этот ваш, простите, проект? О создании трудовых правил? Устава? В нынешней ситуации совершенно неприемлемо! Политически недальновидно…

— Мы школа, а не Дума, — Георгий Константинович был мрачен. — И поверьте, я лично проверил, чтобы в работе при всём желании нельзя было усмотреть крамолы.

— Господи, вы сами в это верите⁈ А кто будет представлять?

— Тот, кто его создал.

— Мальчишка, который двух слов связать не способен? Вы его видели? Да у него на лице написано, что он на самом деле думает! Его нельзя, категорически нельзя выпускать в люди! Он же форменный дикарь…

— Который очень старателен, усерден так, как не всякий родовитый, и вложил в этот проект немало сил.

Надо же.

Неожиданно, но приятно.

— Всё равно… — Евгений Васильевич взмахнул рукой, жест получился слабым, вялым. — Я считаю, надо его заменить. На кого-то более… более приятного. Желательно, с именем, которое может обеспечить, если не понимание и принятие этих ваших фантазий, то хотя бы поддержку.

— Напротив, — Георгий Константинович, перехватив руку Евгения Васильевича, сдавил запястье. — Я бы сказал, что подобная перестановка будет ошибкой. Выставка — это временное неудобство, тогда как учиться этому юноше ещё несколько лет…

— Не напоминайте…

— И его покровители весьма заинтересованы, чтобы учеба шла гладко. А нам не стоит с ними связываться.

Вот что-то не похож Евгений Васильевич на коварного менталиста. Скорее обычный средней руки чиновник, который боится и за своё место, и в принципе, и от страха брюзжит да гадает, чего бы такого ещё запретить.

Просто, на всякий случай.

Правда, почему бы коварному менталисту не разыграть из себя чиновника? Не знаю.

— Не понятно, что они в нём нашли, — проворчал Евгений Васильевич и испустил тяжкий вздох. — Не было печали.

— Силу. Эразм Иннокентьевич, помнится, был поражён результатами тестирования…

— Не напоминайте, прошу вас! У меня мигрень опять начнётся…

— А ещё, как мне кажется, с происхождением молодого человека всё не так однозначно, — Георгий Константинович руку выпустил и взял другую, чтобы сдавить уже её.

— Да неужели? — оживился Евгений Васильевич и даже сесть попытался, но был остановлен. — И что же любопытного, позвольте узнать?

— Громовы вернулись.

— Кто? — Евгений Васильевич всё-таки привстал, но тут же со стоном опустился на подушки. И вот тут я впервые уловил фальшивую ноту, яркую такую, резанувшую по нервам. — Это…

— Охотники. Род их считался погибшим. Прорыв в поместье, где-то близ границы. В газетах, если помните, писали. В том году. Ещё Воротынцевы пострадали. Проклятье Громовых и все такое. Хотя, конечно, обыкновенная чушь. А теперь, сколь знаю, в Канцелярию подано прошение о внесении уточнений в статус…

Георгий Константинович удержал директора.

— Вам покой нужен. Так вот, Тимофей Громов не только восстал из мертвых, но изрядно показал себя в столице. Его сестру и вовсе собираются наградить орденом. Вы её знаете, такая милая девушка, которая является опекуном Савелия.

Надо же, какая осведомлённость.

Про орден я вот не знал. Хотя Татьяна заслужила.

— А вы весьма… осведомлены, — и взгляд Евгения Васильевича на долю мгновенья изменился. Мелькнуло в нем нечто такое, цепкое. И исчезло.

— Юноша необычный, — Георгий Константинович словно и не заметил. — Вот и стало интересно. Да и девушка показалась весьма знакомой. И сам он… у Громовых внешность характерная. Просто… не сразу сопоставил. У вас пульс повысился.

— Это от нервов! И чем же он вас заинтересовал? Если уж начали искать?

— Некоторой внутренней нелогичностью. Знаете, он действительно очень плохо пишет. Почерк отвратительный, что вполне объяснимо, если считать его обычным сиротой, воспитанием которого не занимались. Ошибки опять же делает такие, которые в подготовишке можно встретить, но не в тетрадях взрослого юноши. При этом с математикой проблем нет, напротив, весьма и весьма хвалят… устный счет развит. Задачи с процентами и частями, вызывающие у многих его сверстников затруднения, он также решает легко. С дробями справляется вовсе без раздумий, как будто имел немалую практику. И словно в противовес — латынь и французский, которые не просто тяжелы, они для него почти неподъемны. И тут же речь правильная и очень хорошо развита. И логика отличная. Не детская, я бы сказал, логика.

Что-то чувствую себя, как никогда близким к провалу.

Евгений Васильевич вот слушает превнимательно.

— А в работе с проектом это отлично видно. Кроме того он умеет сдерживать эмоции и ставить деловые интересы выше личных. Я ему неприятен, но он готов выслушивать и принимать критику. Причем не из страха перед авторитетом учителя. Это тоже совсем не детская особенность. Как и умение возражать, если он считает себя правым. Или искать компромиссный вариант, который позволяет и мои замечания учесть, и собственную его идею сохранить.

М-да. И что тут скажешь, а?

То недоигрываю, то переигрываю. Хреновый из меня Штирлиц.

— И что вы думаете?

— Не знаю… это не результат хорошего образования и регулярных занятий, как может быть в случае с отпрыском родовитым. Скорее ощущение, что его учили, но как-то поразительно неравномерно. Опять же, если бы он читал книги, это отразилось бы на грамотности. На почерке — нет, но ошибок было бы куда меньше. Порой он бывает удивительно косноязычен, но при этом в других случаях говорит ясно, без запинок, пауз, которые случаются, когда не хватает словарного запаса. Он как раз обширен… и отнюдь не ограничен, как оно бывает у настоящих выходцев из рабочего класса. Более того, я имел дело с молодыми людьми, представлявшими как раз рабочих. Поэтому могу сравнить. Уже тот факт, что он не матерится, говорит о многом.

Евгений Васильевич хмыкнул.

— Так что понятия не имею, как так вышло, но юноша более чем любопытный. И не подведёт вас…

— Ах, мне бы вашу уверенность… — снова тяжкий вздох, и Евгений Васильевич потер виски. — Но идите, Георгий Константинович, идите…

— А вы?

— А я вот полежу ещё… мне уже много лучше! Уверяю вас, мигрень отступила. А скоро Евдокиюшка придёт. И не морщитесь. Я знаю, что вы до сих пор недовольны, но согласитесь, это отличное решение! Кто бы ещё выручил нас сейчас? Она отлично справляется с подготовительными классами, тогда как другие просто взяли и ушли, подло бросив нас на произвол судьбы.

Я отступил ещё на шаг от двери. Если я правильно понял, Георгий Константинович выйдет, и ни к чему, чтобы он меня у кабинета застал.

— Идите, идите… Я и так отнял ваше время. Снова. И мне крайне неловко. Спасибо огромное, что выручили… без вас, Георгий Константинович, я право слово, как без рук.

— Уверены? Может, всё-таки я пока останусь. Подожду Евдокию Путятичну?

— Уверен. Совершенно. Я и так слишком часто пользуюсь вашей добротой… а она придёт. На перерыве. До него еще немного, но я уже чувствую себя хорошо. Отлично чувствую…

И ещё на шаг. И на два… и ровно настолько, чтобы, когда Георгий Константинович выйдет, у него сложилось впечатление, что я лишь подхожу к кабинету.

— Савелий? — мое появление его удивило. — Почему вы не на занятиях?

— Меня к директору отправили. Этот…

Чтоб, а из головы напрочь вылетело имя учителя. Неудобненько.

— Ну, который танцы ведёт.

— Эрнест Янович, — кивнул Георгий Константинович, сдерживая улыбку. Явно понял, что имя я забыл, но внимания заострять не стал.

Вот…

А чем дальше, тем больше он мне нравится. В отличие от директора.

— И что же случилось?

— Ну… он своей палкой по спине лупанул. А потом опять хотел. Я её вырвал. Он и обиделся, — я пожал плечами. — Только я не позволю со мной так. Может, я и не дворянского рода…

— Да неужели? Идёмте.

— А… директор?

— Он всё равно не сможет вас принять. Он несколько не в состоянии принимать кого-либо.

Ага. Вижу. Лежит с тряпкой на лбу и потолок разглядывает. Правда, выражение лица изменилось. Маска того робкого растерянного человека, которого он играл, сползла. А вот этот новый как-то совсем уже на Евгения Васильевича и не походил.

— Что с ним⁈ — я постарался, чтобы прозвучало обеспокоенно.

— У Евгения Васильевича слабое здоровье. Не будем добавлять ему переживаний, тем паче по такому пустяковому вопросу. Эрнест Янович порой начинает проявлять несколько избыточное рвение, однако при всём том он на редкость умелый специалист. А в прошлом — военный. Военные любят дисциплину и порядок, что правильно.

Я оставил Призрака рядом с Евгением Васильевичем. Чувствую, что надо бы приглядывать за ним, а то как-то… ну не увязывалось одно с другим. Этот мягкий внимательный человек, к которому по словам Орлова любой ученик мог прийти с проблемой или жалобой… и тот, кто выкручивал руки Афоне.

Вздыхающий и волнующийся за школу.

И…

Принёсший книгу с заклятьем?

Болеющий и расспрашивающий Георгия Константиновича обо мне?

— Я так-то не против дисциплины, — проворчал я. — Но драться-то зачем?

— Вас только это возмутило?

— Ну…

— Мне казалось, что ваш наставник Еремей тоже дерётся, пользуясь вашей терминологией.

И снова смотрит с интересом.

Ну… да.

Бывает.

Сейчас-то Еремей никого не трогает. Он восстанавливается не так быстро, чтоб самолично нас тренировать. И мне пока нельзя напрягаться. Так что мы с ним вдвоём сидим на лавочке, смотрим, как остальные бегают, прыгают, машут руками и в принципе изображают здоровую физическую активность.

— Ему можно, — выдал я.

— Почему?

— Он… он нас учит выживать. И защищаться. А как иначе? А этот только танцам… и вообще… я не хочу танцевать! Это ж дурь полная!

Вырвалось само собой. И по-детски так прозвучало. Хотя и искренне.

— Любой образованный человек должен уметь танцевать, — возразил Георгий Константинович. — Никто не требует от вас становиться профессиональным танцором, но умение двигаться в такт музыке не повредит…

— Угу…

Евгений Васильевич с кряхтением поднялся, перешёл за стол и снял телефонную трубку. Набрал номер, послушал гудки…

— Юноши благородного происхождения, как и девицы, рано или поздно выходят в свет.

— Так то…

— Савелий, — Георгий Константинович позволил себе меня перебить, чего прежде не случалось. — Я не знаю, зачем вы скрываетесь. Хотя предполагаю. Громовым в последние годы приходится нелегко. Но сейчас, сколь мне известно, ваш род близок к тому, чтобы вернуть себе имя. И с ним — все привилегии и обязанности, которые общество возлагает на человека вашего происхождения.

Я с трудом сдержался, чтобы не огрызнуться. Но все-таки сдержался. Может, Георгий Константинович и не самый приятный человек, но ведь говорит-то он со мной нормально.

Объяснить пытается.

— И посещение светских мероприятий — тоже обязанность. Да, не всех, но некоторых избежать не выйдет… более того, там на вас будут смотреть не как на забавного юношу, а как на представителя рода Громовых. И в том числе по вашим манерам, поведению станут судить об остальных.

Чтоб.

Вот тут и ответить нечего.

— Да, лично вы можете считать танцы совершеннейшей глупостью и пустой тратой времени. Более того, не один вы придерживаетесь подобных взглядов. Но меж тем считайте их разновидностью языка общения. Как и хорошие манеры, и прочие «ненужности». Это способ показать другим, что вы — свой…

Я прикусил губу.

А Евгений Васильевич гудки слушает. И трубку бросает. Выглядывает в приёмную… и как-то не скажешь, что недавно помирал.

— А интерес к Громовым будет обеспечен. Сперва трагедия в вашем поместье, потом чудесное воскрешение… и сразу взлёт.

— Куда?

— Как раз сегодня в «Вестник» напечатал благодарственное слово Его императорского Величества подданным, проявившим себя в тяжкое для страны время. В числе прочих имён было и вашего брата, Тимофея Громова. И если уж Его императорское Величество назвали Тимофея Аристарховича Громовым, то, поверьте, желающих возражать не будет.

Это… хорошо?

Наверное.

— А…

— Прошу, — Георгий Константинович открыл дверь. — Вы похожи на отца…

— А вы знали моего отца?

Не лучшая рекомендация, если так-то.

— Да. Случилось… мы учились в одно время, хотя совру, сказав, что хорошо знаком. Боюсь даже… — он чуть поморщился. — Воспоминания у меня о нём не самые приятные. А вы настолько похожи, что, возможно, я позволил себе быть несколько более резким, чем стоило. Прошу прощения. Это слабость, на которую я не имел права.

Я рот открыл.

И закрыл.