Глава 5. Остров

Вид: крупный западноевразийский гоминоид, условно Griphopithecus cf. suessi

Время: около 14,81 миллиона лет назад, средний миоцен

Место: Центральная Европа, территория современной Южной Германии, Северо-Альпийский предгорный бассейн

Дождь шел шестой день, и вода уже подошла к деревьям, до которых прежде за всю нынешнюю жизнь добиралась лишь однажды. Тогда разлив продержался недолго, оставил после себя толстый слой ила и несколько недель кормил нас насекомыми, которых приходилось выковыривать из принесенной течением древесины. Теперь все выглядело хуже: за ночь исчезла сухая низина, утром затопило кусты возле берега, а после полудня противоположный склон просел целым куском и ушел в поток вместе с двумя молодыми деревьями.

Я долго смотрел, как одно из них переворачивается в бурой воде, после чего поднялся выше и проверил корни нашего ночного дерева. Толстые корни пока уходили в землю далеко от течения, но почва между ними стала мягкой, а снизу вода уже подбиралась к краю склона. Остальная родня особой тревоги не проявляла. Седая сидела неподалеку, лениво перебирая шерсть у своего младшего, Шрам занимал широкую развилку, на которую никто больше не претендовал, а Бровь пытался оторвать от соседней ветки длинную полосу коры и раздражался каждый раз, когда та рвалась раньше времени.

Седую я знал с самого начала нынешней жизни. После смерти моей матери она была одной из взрослых родственниц, возле которых я чаще всего кормился и спал, когда уже перестал быть маленьким, но еще не дорос до полной самостоятельности. С возрастом Седая стала медленнее, зато не потеряла привычки сначала попробовать что-нибудь руками и только потом решать, годится оно или нет. Бровь был моложе меня и рос на моих глазах; если я начинал возиться с веткой, камнем или корой, он почти всегда появлялся рядом, хотя повторял увиденное лишь тогда, когда сам замечал пользу. Шрам был крупнее почти всех взрослых в нашей родне, редко суетился без причины и предпочитал решать споры одним видом, зато при необходимости мог сдвинуть тяжелую ветвь или удержать то, с чем двоим другим приходилось возиться сообща.

В нынешней жизни я знал эту реку с детства, однако похожие разливы видел задолго до своего последнего рождения. В этих широтах мне уже доводилось жить много раз. Где именно они находились на современной карте, я понятия не имел и давно перестал пытаться восстановить миоценовую географию по памяти школьных атласов. Кое-что все же удавалось определять: за миллионы лет я научился довольно уверенно сопоставлять высоту Солнца, сезонную разницу между длинным и коротким днем и высоту небесного полюса. Сами созвездия давно не совпадали с запомнившимися человеческими рисунками, зато по небу, климату, растениям и знакомым зверям можно было хотя бы примерно понять широту и догадаться, что очередная жизнь началась в большом регионе, где мне уже случалось рождаться прежде.

Жил я далеко не только здесь. Бывали места, где холодный сезон почти не ощущался, а влажность круглый год превращала шерсть в постоянную проблему; были более сухие леса и редколесья, где между хорошими кормовыми участками приходилось много перемещаться; попадались огромные реки, совсем другие хищники и такая растительность, что в первые годы новой жизни приходилось заново проверять почти каждую незнакомую пищу. Иногда очередное рождение происходило настолько далеко от предыдущего, что я не мог даже приблизительно понять, где новое место находится относительно прежнего. В человеческой жизни хватило бы карты и пары названий, здесь же приходилось несколько лет смотреть на Солнце, звезды, сезоны, растения и окружающих гоминоидов, прежде чем появлялось хотя бы грубое представление о том, в какой части уже известного мне мира я опять оказался.

Сколько таких жизней накопилось, я давно не считал. Если прикидывать по прошедшим сезонам и учитывать огромное количество случаев, когда я умирал младенцем, малышом или подростком, счет давно шел на сотни тысяч рождений. Большинство отдельных дней, лиц и смертей стерлось так же, как у человека стираются подробности первых лет детства, зато повторяющийся опыт оставался. Я мог не помнить конкретный паводок десять тысяч рождений назад, но прекрасно знал, как выглядит подмытый берег. Не мог перечислить всех хищников, от которых когда-либо убегал, но по походке, позе и реакции родни часто понимал опасность раньше, чем успевал рассмотреть зверя как следует.

Прогрессорствовал я тоже далеко не только в тех жизнях, которые особенно хорошо запомнились. Сигналы тревоги приходилось восстанавливать, исправлять или вводить заново столько раз, что давно перестал считать свою первую удачную систему чем-то уникальным. В одних группах похожие крики уже существовали, в других постепенно исчезали, в третьих заметно менялись через несколько поколений, а иногда я умирал раньше, чем вообще мог на что-нибудь повлиять. С камнями происходило примерно то же самое. Там, где была подходящая пища, тяжелые ударники приживались сравнительно легко; там, где такой пищи не было, можно было потратить хоть всю жизнь на показ правильного приема, но после моей смерти продолжать его никто не собирался.

Поэтому нынешняя родня уже много лет не требовала от меня постоянного вмешательства. Здесь с детства существовали вполне приличные тревожные сигналы, некоторые пользовались ветками при кормлении, а места для сна устраивались достаточно надежно. Возможно, в чем-то сохранялись следы моих очень давних попыток среди местных предков, но выяснить это было невозможно. За тысячи поколений прием мог измениться до неузнаваемости, исчезнуть и возникнуть снова совершенно независимо. Меня давно перестало интересовать авторство; гораздо важнее было, помогает ли то или иное действие жить сейчас.

Из-за воды я тоже не стал поднимать тревогу сразу. Лишь после обвала противоположного берега решил, что на рассвете лучше перебраться выше, однако склон начал рушиться раньше.

Проснулся я от слабого движения под животом. Сначала решил, что ветку раскачивает ветер, хотя ветер почти стих, затем кора под ладонью медленно ушла вниз и вернулась обратно. Снизу донесся влажный треск, похожий на звук ломающегося толстого корня, после чего я поднялся и двинулся к стволу.

Седая проснулась почти одновременно со мной и сразу притянула младшего ближе. Бровь перестал возиться на своей ветке, Шрам встал в развилке, а снизу раздался второй треск, уже настолько громкий, что задвигалась вся родня. Я успел увидеть, как край склона возле одного из корней проваливается и вода мгновенно заполняет образовавшуюся яму.

Дерево начало наклоняться. Первые секунды все происходило достаточно медленно, и несколько подростков успели перебраться ближе к верхней стороне кроны. Потом земля под корнями поехала вниз, соседние ветви натянулись, часть из них сломалась, и ствол резко дернуло. Я вцепился в развилку, прижал корпус к древесине и увидел, как одна мать с малышом скользит по мокрой ветке, успевает схватиться второй рукой и подтягивается обратно.

Следующий рывок оказался сильнее. Несколько корней вывернуло вместе с огромными комьями земли, склон обрушился, а нижняя часть кроны ударила в воду. Меня сорвало с прежнего места, одна рука удержала ветку, ноги несколько раз проскользнули, прежде чем стопа нашла сучок. Я подтянулся выше и только тогда понял, что ствол не лег на дно: его уже медленно разворачивало течением.

Корни удерживали массу земли и кустов, часть ветвей плавала, большая часть кроны оставалась над поверхностью, а вода несла все дерево вдоль затопленного леса. Те, кто остался на берегу, начали подавать контактные крики, и мы отвечали. Первые минуты родня еще двигалась вдоль воды, перебираясь между деревьями, но поток постепенно разгонял нас и уводил туда, где берег исчезал за дождем.

Я всерьез подумал о прыжке, пока рядом не пронесло половину ствола толщиной почти с меня. Его несколько раз затянуло под воду, а потом выбросило далеко ниже, и желание выяснять, насколько хорошо нынешнее тело умеет плавать в паводковой реке, быстро прошло.

Мы продолжали перекликаться с оставшимися еще долго. Голоса становились тише, иногда снова усиливались на изгибах течения, затем один за другим пропали в шуме воды. К ночи отвечать могли уже только те, кого уносило на том же дереве.

Утром на дереве нас осталось пятнадцать: Седая с младшим, Бровь, Шрам, несколько взрослых родственниц, двое подростков и дети разного возраста. Молодой родственницы, которую я видел перед падением, нигде не было, а другая взрослая держала руку у груди и старалась ею не пользоваться.

Первые часы я пытался хоть немного влиять на движение. Человеческий опыт подсказывал, что любой приличный плавучий транспорт должен позволять выбирать направление, однако наш транспорт представлял собой огромное дерево с корнями и комьями земли, а течение совершенно не интересовалось нашими желаниями.

Я выбрал длинную ветку, обломал боковые побеги и спустился ближе к воде. На мелководье удалось упереться концом в дно и немного развернуть крону. Следующая попытка едва не закончилась купанием, потому что глубина резко увеличилась и ветка провалилась. Пришлось снова лезть выше и ждать подходящего участка.

Бровь несколько минут следил за мной, затем нашел собственную длинную ветку. Один из подростков тоже решил попробовать, а Шрам спустился позже, забрал у него ветку и с силой упер ее в дно. Какое-то время мы пытались действовать вместе, однако каждый выбирал момент самостоятельно, поэтому один толкал тогда, когда другой уже переставал. Возле препятствий иногда удавалось отвести плавающий ствол или не дать корням намертво зацепиться за затопленные кусты, но на глубокой воде дерево неизменно шло туда, куда его несла река.

Когда поднялся ветер, я вспомнил о парусе. Сделать настоящий парус без инструментов и ткани я, конечно, не мог, но вокруг хватало больших листьев, гибких ветвей и длинных полос коры. Несколько попыток ушли на крепление, затем получилась широкая поверхность, которая действительно ловила ветер. Один порыв сложил листья, другой вывернул ветку, а после усиления крепления все это потянуло меня в сторону так резко, что пришлось бросить.

Я еще немного возился, прежде чем признал очевидное: даже если удастся сделать более прочный парус, огромный ствол не станет от этого лодкой. У нас не было ни руля, ни надежных креплений, ни возможности нормально разворачивать дерево относительно ветра. В человеческой памяти парус существовал как готовая вещь, а здесь сразу обнаружилось, сколько более простых умений должно появиться прежде, чем от него будет настоящая польза.

От неудачной попытки осталась длинная гибкая полоса коры, и вскоре она пригодилась для совсем другой задачи.

Седая несколько раз спускалась к воде, оставляя младшего выше. Тот каждый раз пытался идти следом и нервничал, пока она не возвращалась. Я сорвал широкий лист, сложил его наподобие конверта и попробовал принести воду наверх. Почти все вытекло по дороге, но несколько глотков сохранились.

Второй лист я свернул глубже, в небольшой пакетик, однако стоило ослабить пальцы, как края начали расходиться. Попытка проколоть их тонкой веткой закончилась большим разрывом, поэтому следующий лист пришлось все время придерживать обеими руками. Воды в таком пакетике помещалось немного, да и нести его можно было только очень осторожно.

Кора оказалась удобнее. На сломанной ветке нашелся большой кусок, уже частично отделенный от древесины. Первый треснул при сгибании, второй выдержал и превратился в грубую чашку, хотя края постоянно расходились. Тогда я взял длинную полосу, оставшуюся от паруса, несколько раз обмотал ею чашку и попытался закрепить конец.

Человеческие узлы с такой корой работали плохо. Полоса была мокрой, неодинаковой по толщине, местами начинала расщепляться. После двух неудачных вариантов я просто пропустил конец под несколько витков и затянул настолько, насколько позволяла прочность.

Чашка текла по сгибам, быстро размокала и выглядела ужасно, но воды в ней хватало на несколько глотков, которые можно было донести до Седой.

Она выпила, забрала чашку и некоторое время рассматривала крепление. Позже я увидел, как она сама сгибает другой кусок коры. Первый оказался слишком жестким, второй подошел. Полосу Седая обмотала примерно так же, как я, зато конец не стала проталкивать глубоко под витки, а прижала маленькой щепкой. Мне способ показался сомнительным, однако вода осталась внутри, обмотка не распустилась, а закрепить ее удалось быстрее, поэтому следующую чашку я уже сделал по примеру Седой.

Через день одна из молодых родственниц мастерила свою чашку, наблюдая в основном за Седой. За бесчисленные прежние жизни я привык к одному направлению обучения: сначала что-то делал я, потом кто-нибудь повторял. Здесь Седая взяла мой способ, упростила его, а я сам стал делать так, как показала она.

После этого я решил проверить, нельзя ли из растительных волокон получить настоящий шнур. Разделял их на тонкие полосы, скручивал, соединял и снова скручивал, довольно быстро получив короткий отрезок, способный выдержать небольшую нагрузку. Когда понадобилось сделать его длиннее, начались проблемы: соединения расползались, натяжение получалось разным, отдельные волокна рвались, а работа отнимала столько времени, что любая естественная длинная полоса пока была удобнее.

В прежних жизнях я мог бы потратить на эту задачу месяцы, но теперь остановился через несколько дней. Я знал, что веревка существует и в принципе доступна, однако между знанием результата и умением каждый раз получать прочный шнур оставалось слишком много мелочей, которые еще предстояло освоить.

К третьим суткам плавания самые удобные плоды закончились. Я начал сдирать рыхлую кору, нашел насекомых, а потом заметил несколько глубоких ходов с личинками. Тонкая жесткая палка решала проблему лучше пальцев, и обращаться с такими палками мне доводилось во множестве прежних жизней. Бровь сначала посмотрел, затем взял другую ветку, обломал мешающие побеги и полез в соседнюю щель. Позже похожую палку сделала одна из молодых родственниц.

Хорошую ветку я после кормления не выбросил. На нашем дереве подходящего материала было не так много, и на следующий день искать его заново не хотелось. Бровь через некоторое время тоже начал оставлять свою палку возле места отдыха, а потом однажды перенес ее на другую часть кроны.

В тот же день я услышал резкий крик и повернулся, когда малыш одной из матерей уже оказался в воде. Она спустилась настолько низко, насколько позволяли ветви, Шрам двинулся следом, а я вытянул длинную палку к маленькой руке, которая несколько раз появилась над поверхностью. Течение развернуло малыша, затянуло под мусор, а затем вынесло гораздо дальше. Через несколько секунд он исчез из виду, и добраться до него мы уже не могли.

Мать еще долго сидела у воды, а на следующий день несколько раз возвращалась к нижним ветвям и смотрела вниз по течению, хотя между этими поисками снова ела вместе с нами.

На четвертые сутки дерево вошло в широкий мелководный разлив, несколько раз зацепилось корнями за дно и наконец заклинило между неподвижными стволами. Я почти до вечера ждал очередного рывка, но уровень воды постепенно снижался. Седая первой перебралась на соседнее дерево, за ней начали переходить остальные, и вскоре все четырнадцать, переживших плавание, снова держались за ветви, которые не двигались вместе с рекой.

Несколько дней мы пытались найти дорогу обратно. Я ориентировался лучше остальных: держал общее направление по Солнцу, ночью проверял его по движению звезд, смотрел на течение и пытался сопоставлять растительность с тем, что помнил до паводка. Все это помогало очень мало. Река разлилась на множество рукавов, которые огибали низины, соединялись, снова расходились и местами вообще переставали быть похожими на русло. За четыре дня нас могло несколько раз развернуть так, что простое движение вверх по ближайшему потоку уводило совсем не туда, а на наши контактные крики никто так и не ответил.

Сама местность при этом не была для меня чужой. Многие растения я знал, сочетание прохладных периодов и дождей соответствовало тому, что уже встречал в этих широтах, а знакомые крупные звери давно не требовали долгого изучения. Тяжелых носорогоподобных лучше было обходить на достаточном расстоянии, к хоботным не стоило лезть возле малышей, а некоторые копытные сами служили удобным предупреждением: если несколько кормящихся внизу голов одновременно поднимались и стадо резко уходило, стоило поискать причину.

Через несколько дней такую причину я увидел между кустами. Невысокий крупный хищник двигался медленно, временами исчезая за растительностью. Точное название мне ничего бы не дало, зато манеру приближаться к деревьям я узнавал. Я подал сигнал наземной угрозы, Седая вместе с младшими ушла выше, Бровь повторил крик, Шрам переместился к более удобной развилке, а остальные быстро последовали за ними. Хищник некоторое время смотрел снизу, но лезть за нами не стал и вскоре скрылся в кустах. Никого не пришлось отдельно учить правильной реакции, поэтому я решил пока не трогать то, что и без меня работало как надо.

Через несколько недель стало ясно, что прежнее место мы не найдем. Мы уже знали несколько новых кормовых участков, безопасные деревья для сна и воду, а продолжать блуждать неизвестно куда ради слабой надежды услышать знакомый голос становилось бессмысленно.

После паводка у нас больше не было старых мест, где мы раскалывали плоды, знакомых плодовых деревьев, привычных маршрутов и знаний о том, где в определенный сезон появится нужная пища. Зато никто не забыл тревожные сигналы, Бровь по-прежнему выбирал подходящие палки, Седая могла снова согнуть кору в чашку и закрепить ее щепкой, а привычные способы устраиваться на ночь не зависели от конкретного дерева. Если старая палка или чашка оставалась далеко позади, рядом почти всегда можно было найти то, из чего сделать новую.

С тревожными сигналами мне почти ничего не пришлось делать и позже. Звуки постепенно менялись, некоторые молодые использовали их немного иначе, но соответствие между опасностью и реакцией сохранялось, поэтому переделывать все под один из собственных старых вариантов я не собирался.

Седая вскоре начала применять полосы коры не только для чашек. Она подтягивала гибкие ветви к удобным развилкам и прихватывала их несколькими витками. Сначала такие крепления быстро ослабевали: кора высыхала, побеги растягивались, отдельные полосы рвались. Постепенно Седая стала лучше выбирать то, что держалось дольше, а другие взрослые родственницы повторяли уже ее движения. Иногда их способы оказывались удобнее моих, и тогда я без всякого упрямства делал так же.

На одном из новых кормовых участков росли деревья с твердыми плодами, которые плохо открывались зубами. Я подобрал тяжелый камень и раскалывал оболочку на устойчивом корне. Шрам довольно быстро понял, что к чему, выбрал собственный ударник, а через несколько дней рядом уже работали двое молодых родственников. Когда сезон закончился, камни остались возле дерева, и никто не стал таскать их через весь лес только ради того, чтобы старый прием не пропал из виду.

С палками было иначе, потому что подходящие задачи встречались чаще. Бровь предпочитал длинные прямые ветви и со временем начал оставлять несколько хороших возле особенно богатого кормового места. Я этого ему не показывал. Одна из молодых родственниц выбирала короткие жесткие ветки, кто-то пользовался первым подходящим сучком, а часть родни вообще редко готовила палки самостоятельно. Пока разные способы позволяли получить пищу, я перестал исправлять каждого под собственные представления о том, как надо.

После нескольких удачных креплений я все-таки попробовал соединить камень с деревянной рукоятью. Острый отщеп получить удалось, затем я расщепил конец подходящей палки, вставил камень и туго стянул древесину растительной полосой. При первом сильном ударе камень провернулся. Я переделал паз и добавил витки; следующий вариант выдержал несколько ударов, но древесина начала раскалываться. После новых попыток с размером камня, глубиной расщепа и способом обмотки получилась штука, которой действительно можно было работать достаточно долго.

Вот только за время, которое я на нее потратил, можно было найти несколько обычных палок и почти во всех наших повседневных делах обойтись ими не хуже. Родня осматривала мое новое орудие, кто-то даже пробовал, но повторять всю долгую возню с камнем, расщепом и обмоткой никто не спешил. Пришлось признать, что на этот раз я сумел сделать вещь, которая работает, но пока почти никому не нужна, и больше времени на нее я не тратил.

Постепенно дети, родившиеся после паводка, выросли, появились новые малыши, несколько стариков умерли, а число родичей медленно увеличивалось и в лучшие периоды превышало два десятка. Нас все равно было мало: смерть одной взрослой матери или нескольких молодых сразу заметно меняла всю семью, поэтому далеко вперед я ничего не планировал. Мне хватало того, что нынешней жизни оказалось достаточно, чтобы увидеть поколение, которое уже ничего не помнило о старом месте.

Однажды я обратил внимание на подростка, родившегося через несколько лет после паводка. Утром он вместе со всеми правильно отреагировал на тревожный крик, позже долго смотрел, как Бровь работает палкой, и сделал свою, а вечером сидел рядом с родственницей, которая стягивала ветви способом, когда-то измененным Седой. На следующий день он пил из чашки, которую согнул из коры кто-то третий.

Почти все это он перенял не у меня. Молодые вообще давно смотрели не только на мои руки: они повторяли за матерями, взрослыми, сверстниками, потом меняли отдельные движения под себя. Неудачные изменения обычно быстро переставали повторять, зато удобные замечали другие, и через некоторое время уже было трудно установить, кто первым начал делать именно так.

Седая по-прежнему лучше меня работала с некоторыми креплениями. Бровь лучше подбирал палки для знакомых ему задач. Я знал несравнимо больше их обоих, но в конкретном лесу это не означало, что каждое мое решение окажется самым удобным.

Огонь появился после грозы в относительно сухой период. Я нашел тлеющую древесину уже после того, как основное пламя ушло дальше, выбрал безопасное место, расчистил землю и начал понемногу добавлять сухие ветки. За сотни прежних попыток я успел научиться хотя бы не уничтожать доставшийся естественный огонь слишком большим количеством топлива или неудачным переносом.

В первые дни поддерживал его в основном я. Седая сначала обходила огонь широко, позже спокойно сидела неподалеку. Бровь однажды принес сухую ветку и оставил возле меня; я положил ее на край пламени. Через день он снова пришел с топливом, но на этот раз сам придвинул ветку ближе и быстро отступил, когда огонь поднялся выше.

К концу первой недели возле огня регулярно находились несколько родственников. Молодые совали палки в золу, взрослые перестали беспокоиться из-за дыма, а я начал пробовать нагревать жесткую пищу. Седая однажды подобрала кусок, который до этого лежал возле горячего края, пожевала его и позже сама стала искать похожие остатки.

Нам удалось поддерживать огонь двенадцать дней, пока сильный дождь не промочил почти все вокруг. Я прикрывал тление корой, переносил угли под естественный навес и использовал сухую древесину изнутри толстых ветвей. Бровь несколько раз приносил топливо, но влажность росла быстрее, чем мы могли с ней справляться, и к утру следующего дня тлеющих углей уже не осталось.

Через несколько дней я снова попробовал получить огонь трением. Теперь действовал намного лучше, чем в первых жизнях: тщательнее выбирал древесину, заранее готовил сухой мелкий трут, быстрее получал нагрев и дым. Несколько раз темная древесная труха нагревалась настолько сильно, что я ждал появления устойчивого тления, но оно опять не возникло. Еще несколько дней ничего не изменили, и я вернулся к другим делам, решив попробовать снова уже тогда, когда попадутся более подходящие материалы или появится новая идея.

К старости я все чаще наблюдал, чем вмешивался. У Шрама посветлела шерсть вокруг рта и на щеках, и он стал реже уходить далеко от остальных. Седая двигалась осторожнее, но продолжала возиться с креплениями. Бровь давно стал взрослым и теперь сам привлекал внимание молодых, когда начинал работать палками.

Однажды я специально несколько дней ничего не показывал и почти ничего не исправлял. Утром прозвучал правильный сигнал тревоги, днем молодые пользовались палками возле кормового дерева, вечером две взрослые родственницы устраивали место для сна с креплениями, а подросток рядом внимательно наблюдал за их руками. На следующий день другая родственница сделала чашку, и ее способ уже заметно отличался от того первого куска коры на плавучем дереве.

Я перебрал в памяти прежние жизни и не смог вспомнить другой родни, где сразу столько полезных приемов так хорошо сохранялось и продолжало меняться после передачи. В других местах мне случалось годами добиваться устойчивого повторения одного простого действия. Здесь достаточно было показать что-нибудь нескольким родственникам, после чего они начинали пользоваться этим сами, меняли отдельные движения, а молодые перенимали уже измененные варианты.

В день катастрофы я снова возился с волокнами, пытаясь соединить короткие участки так, чтобы место стыка не получалось слишком толстым. Седая сидела выше и перебирала шерсть у молодой родственницы, Шрам кормился на соседнем дереве, а Бровь вместе с двумя подростками ковырял старый ствол, где несколько дней назад обнаружились личинки.

Небо было достаточно ясным, поэтому яркий объект я заметил сразу. Над дальним лесом появилась белая точка, значительно ярче всего, что могло находиться на дневном небе, быстро увеличилась и пошла вниз по наклонной, оставляя за собой ослепительный след. Я успел проследить за ней до самого горизонта. Небольшие болиды мне доводилось видеть и в человеческой жизни, и много раз потом: обычно они вспыхивали и гасли высоко в небе. Этот не погас. Он исчез за дальними кронами, а почти сразу вся та сторона неба вспыхнула так сильно, что листья вокруг на мгновение стали почти белыми и мне пришлось закрыть глаза.

Сомнений почти не осталось: за горизонтом только что упал большой астероид или крупный его обломок, сумевший добраться до поверхности. Ни размер, ни расстояние до места удара я определить не мог, однако по одной вспышке было ясно, что камень был далеко не маленьким и происходящее еще не закончилось.

Родня тоже заметила свет. Бровь замер возле расковырянного ствола, Седая прижала сидевшую рядом молодую к себе, Шрам поднял голову и смотрел в ту же сторону. Я сразу начал спускаться к толстому стволу и несколько раз подал контактный сигнал, стараясь собрать остальных ниже. Объяснить, почему опасность уже произошла далеко отсюда, но ее последствия еще идут к нам, я не мог.

Бровь первым заметил мое поведение и двинулся следом, Седая тоже начала спускаться. Шрам задержался лишь на несколько мгновений, глядя то на меня, то туда, где недавно была вспышка, а затем дерево резко дернулось под нами и выбирать уже не пришлось.

Первый толчок сменился вторым, намного сильнее, и весь лес закачался одновременно. Ветки сталкивались, сверху посыпались листья, а низкий грохот ощущался вместе с движением почвы. Водонасыщенный склон пополз между корнями, в низинах выплеснулась вода.

Один из подростков подал привычный сигнал наземной опасности, и несколько родственников сразу полезли выше, как делали всю жизнь при появлении хищника снизу. Я тоже машинально двинулся вверх, но соседнее дерево наклонилось так сильно, что его крона ударилась о нашу, и стало понятно, что высота сейчас только увеличивает риск падения.

Сверху сломалась толстая ветвь и рухнула сквозь более мелкие сучья. Один подросток успел отскочить, а молодая мать с малышом оказалась прямо под ней; удар сбил обоих с ветвей, и я потерял их из виду среди падающей листвы. Я попытался двинуться туда, но новый толчок отбросил меня в сторону. Опора под ногой ушла вниз, пальцы несколько мгновений удерживали кору, после чего я сорвался на нижний ярус и ударился левым боком о толстый сучок так сильно, что некоторое время не мог вдохнуть.

Когда дыхание восстановилось, почва все еще двигалась. В низинах плескалась вода, размокший склон сползал кусками, между корнями местами выходила жидкая грязь. Один ствол медленно наклонился и рухнул, потянув за собой переплетенные ветви соседнего дерева.

Седая прижималась к толстому стволу вместе с молодыми, Бровь держался неподалеку, а Шрам пытался спуститься с соседнего дерева. Сильные толчки постепенно слабели, но я помнил человеческую физику достаточно хорошо, чтобы не считать все законченным: свет дошел первым, колебания земли пришли позже, а воздушной ударной волне требовалось еще больше времени.

Я перебрался к Седой, потянул ее вниз и снова подал контактный крик. Она сначала сопротивлялась, но после очередного толчка пошла за мной. Бровь уже спускался сам. Мы добрались до места, где большой вывороченный корень образовывал низкое укрытие, а я продолжал звать тех, кто оставался поблизости и мог меня слышать.

Пока мы собирались возле корня, издалека начал нарастать непрерывный грохот. Через несколько мгновений я увидел, как дальние кроны резко наклоняются в нашу сторону и над ними поднимаются пыль и обломки. Я успел прижаться к земле, прежде чем ударная волна дошла до нас.

Воздух ударил так сильно, что на несколько мгновений стало трудно дышать. Над нами с треском понеслись ветки, листья и куски коры, песок и мелкая земля били по лицу, воду из ближайшей низины сорвало брызгами, а несколько деревьев, уже расшатанных толчками, начали падать.

Один из стволов валился в сторону Шрама. Он успел уйти из-под основной массы древесины, но толстая боковая ветвь прижала его грудью к земле. Седую воздушным ударом сорвало с опоры и бросило нижней частью тела на выступающий корень. Когда поток ослаб, она попыталась подняться, однако одна нога почти не держала вес, а при движении таза она резко замирала и снова прижималась к земле.

Бровя отбросило о ствол, и левая рука после удара осталась согнутой под неправильным углом. Несмотря на это, он почти сразу двинулся к Шраму, здоровой рукой оттаскивая мелкие ветви, а я полез следом.

Ветка, прижавшая Шрама, была слишком тяжелой для наших рук. Он пытался выскользнуть, царапал землю и дышал коротко, с хрипом. Я нашел длинный крепкий стержень, подсунул его под древесину и сначала упер в мягкую землю, которая сразу продавилась. Пришлось переставить опору на крупный камень. После этого ветвь удалось немного приподнять, а взрослая родственница, помогавшая рядом, вытянула одну ногу Шрама. Еще две попытки позволили освободить таз и затем грудь.

Шрам лежал на боку и никак не мог нормально вдохнуть; на губах появилась кровь. Я еще пытался понять, можно ли ему чем-нибудь помочь, когда сверху с треском срезало несколько тонких ветвей и в мягкую землю неподалеку врезался камень. По траектории было ясно, что воздушный удар не поднял его где-то рядом: обломок пришел сверху под крутым углом и вошел в размокший грунт почти наполовину.

Еще один удар раздался дальше в лесу, затем через просвет между кронами пролетел следующий камень, а вскоре более мелкие начали стучать по листьям, ветвям и земле. Значит, астероид выбросил из района удара огромное количество породы, и теперь часть этих обломков падала далеко от места, где появился кратер.

Я потянул Бровь к более плотной части кроны, однако далеко уйти мы не успели. Камень размером немного меньше его головы пробил листья и ударил Бровя сверху в плечо и боковую часть головы. Его отбросило на землю; когда я оказался рядом, одна рука еще несколько раз сжалась, ноги дернулись, но сознание не возвращалось, а вскоре прекратились и движения.

Я оставался возле него столько, сколько позволяли падающие сверху обломки, затем пришлось вернуться под более плотные ветви. Камни били по стволам, ломали тонкие сучья и входили в размокшую почву. Крупных попадалось немного, но песок, пыль и мелкие обломки постепенно забивали шерсть и глаза.

Когда падение заметно ослабло, я снова подошел к Шраму. Он продолжал дышать, хотя каждый вдох давался тяжелее предыдущего, а кровь у рта появлялась все чаще. Я принес ему немного воды в чашке из коры, но пить он почти не мог. К вечеру дыхание стало совсем редким, и я находился рядом, когда после очередного слабого вдоха грудь больше не поднялась.

Седая почти не могла двигаться. Нижняя часть живота и область таза постепенно опухали, одна нога не держала вес, однако она оставалась в сознании и пила воду, которую я приносил. Один раз Седая подтянула к себе молодую родственницу и недолго перебирала ей шерсть, прежде чем устала и снова легла.

До темноты я пробирался между поваленными деревьями, звал и проверял места, где могли укрыться остальные. Молодую мать с малышом, которых сбило во время землетрясения, нашел под поваленной кроной; оба погибли. Двое молодых отвечали издалека и позже пришли сами. Один сильно хромал. Еще одна взрослая родственница лежала возле сломанного дерева с глубокой раной на бедре и продолжала терять кровь. Несколько знакомых голосов вообще не отвечали, сколько бы я ни звал.

Следующий день ушел почти целиком на воду, поиски пищи и переходы между ранеными. Родственница с рассеченным бедром слабела на глазах; кровь продолжала проступать из раны, а к вечеру она уже не могла подняться и умерла там же, где лежала. Молодой, который сначала только сильно хромал, оказался ранен тяжелее, чем показалось: при воздушном ударе его грудью бросило на сломанный сучок. Он еще мог медленно передвигаться, но дышал часто и неглубоко, а после короткого перехода долго лежал, восстанавливая силы.

Седой я несколько раз приносил воду в чашке из коры, стянутой полосой и закрепленной щепкой по ее старому способу. Во второй день после удара она выпила совсем немного, оттолкнула чашку рукой и больше почти не двигалась. Я остался рядом и видел, как промежутки между вдохами становятся длиннее, пока дыхание не прекратилось.

Позже я снова пришел туда, где лежал Бровь. Рядом сохранилась одна из подготовленных им палок с очищенным концом, какие он уже много лет делал совершенно без моего участия. Я взял ее, проверил привычным движением и положил обратно. Если бы не падение астероида, Бровь еще долго пользовался бы такими палками и показывал молодым, что с ними делать, не потому, что я когда-то заставил его повторять за собой, а потому, что этот способ давно стал для него обычным.

Молодой родственник с поврежденной грудью еще держался возле меня и пытался есть мягкую пищу, но быстро уставал и большую часть времени лежал. Я помнил его маленьким: он рос уже здесь, после паводка, с первых лет слышал разные тревожные крики, видел палки возле кормовых мест, чашки из коры и закрепленные полосами ветви. Все это существовало вокруг него задолго до того, как он сам начал повторять действия взрослых.

К вечеру его дыхание стало еще тяжелее. Я принес воду, он сделал несколько глотков, свернулся возле корня и больше не вставал. Утром я коснулся его плеча, потом руки и некоторое время сидел рядом, прежде чем снова начал звать остальных.

Я подавал контактный крик с нескольких деревьев и каждый раз долго прислушивался. Один раз издалека ответил незнакомый голос, совсем не похожий на наших. В другой стороне закричала птица. Там, где раньше отзывались Седая, Бровь, Шрам и молодые, теперь слышались только потрескивание поврежденных деревьев и обычные звуки леса. Я еще ходил по знакомым местам, проверял низины, поваленные кроны и участки, куда могли уйти раненые, но никого из нашей родни больше не нашел.

В нескольких местах над разрушенным лесом поднимался дым. Я подошел к ближайшему тлению почти машинально, нашел сухую ветку и уже потянулся к горячей древесине, прежде чем вспомнил, что поддерживать огонь вместе со мной больше некому. Да и собственных сил оставалось мало: боль в боку усиливалась при глубоком вдохе, после коротких переходов кружилась голова, а слабость не проходила даже после отдыха.

Человеческая память предлагала перелом ребер, повреждение легкого, внутреннее кровотечение и еще несколько неприятных вариантов, но без осмотра и лечения различать их не имело смысла.

Я вернулся к старым кормовым местам. Узнать их было трудно: несколько крупных деревьев лежали, часть склона сползла, знакомые ветви исчезли под землей и древесиной. Чашки из листьев и коры никогда не служили долго и вскоре сгниют. Подготовленные палки смешались с бесчисленными сломанными ветками. Место, где мы раскалывали твердые плоды, сохранилось частично, но без тех, кто знал, какой камень подобрать и на каком корне удобнее бить, оно ничем не выделялось среди остального леса.

Через миллионы лет от большей части происходившего здесь почти наверняка ничего не останется. Голос не сохраняется вообще, кора и дерево сгниют, а отдельные использованные камни без подходящего окружения могут оказаться слишком невнятными, чтобы кто-нибудь решился связать их с намеренной работой. Но за сотни тысяч жизней мне довелось жить среди огромного числа разных групп, и ни в одной из них я не видел того, что получилось здесь.

В одних местах полезный прием быстро перенимали и так же быстро теряли, в других приходилось снова и снова показывать одно и то же, а после моей смерти почти все исчезало. Здесь Седая меняла мои крепления так, что уже я начинал повторять за ней. Бровь не только научился работать палками, но и стал заранее оставлять подходящие возле кормовых мест. Молодые получали разные приемы сразу от нескольких взрослых, а затем сами меняли их под конкретные задачи.

Такой удачной родни у меня раньше не было, и потому потерять именно ее оказалось особенно тяжело. Но я уже видел своими глазами, что подобное возможно: Седая и Бровь не просто повторяли мои действия, а развивали их, молодые учились у них и друг у друга, а несколько дней моего безделья ничего не остановили. Если это получилось здесь, когда-нибудь получится и в другом месте. Следующая родня может оказаться хуже, затем еще одна, и, возможно, хороший результат повторится только через сотни или тысячи новых жизней, но после всего уже прожитого меня такие сроки не пугали.

Я с трудом забрался на низкую развилку, где можно было лечь и не сорваться во сне. Дышать становилось тяжелее, слабость усиливалась, и я слишком хорошо знал эти ощущения, чтобы обманывать себя: нынешняя жизнь заканчивалась. После смерти когда-нибудь начнется следующая, я снова окажусь среди новой родни, посмотрю, что они уже умеют, и попробую добавить то, для чего у них окажутся подходящие руки, голова, пища и условия.

Сколько попыток для этого понадобится, я не знал. Времени у меня было хоть отбавляй.

Ближе к ночи я уснул и больше не проснулся.

Научная основа художественной реконструкции

Точное видовое определение гоминоида, которого можно поместить в Южную Германию непосредственно около 14,81 млн лет назад, остается проблематичным. Из Энгельсвиса в Южной Германии известен толстoэмалевый гоминоид возрастом приблизительно 17,1–17,0 млн лет — одна из древнейших надежных находок человекообразных за пределами Африки. Из Тханнхаузена в Швабии происходит изолированный нижний центральный резец крупного гоминоида из поздней MN5 или ранней MN6, ориентировочно около 14 млн лет; его автор описания сближал с Griphopithecus suessi или близким видом. Поэтому обозначение Griphopithecus cf. suessi в художественной шапке главы следует понимать как осторожное приближение, а не как надежно установленную идентификацию конкретной популяции.

Говорить о простой прямой родословной «Proconsulпородил Afropithecus, затем Nacholapithecus, затем Griphopithecus» научно нельзя. Ископаемые гоминоиды раннего и среднего миоцена представлены фрагментарно, а их филогенетические отношения продолжают обсуждаться. Для художественной биографии героя важна более осторожная рамка: после раннемиоценовых проконсуловых гоминоидов существовала разнообразная радиация близких и более производных человекообразных, часть которой распространилась из Африки в западную Евразию. Именно эту линию продолжателей ранних гоминоидов, а не приматов вообще, имеет смысл учитывать при описании возможных прежних воплощений героя.

Доказанная находками география таких гоминоидов уже к середине миоцена была большой. В Восточной Африке известен Afropithecus turkanensis из северной Кении возрастом примерно 17,5–16,8 млн лет; в Кении же известен Nacholapithecus kerioi, существовавший приблизительно около 15 млн лет. К этому же африканскому комплексу среднемиоценовых гоминоидов относятся другие формы из восточноафриканских местонахождений. За пределами Восточной Африки важны находки гоминоидов в Аравии, а затем и в западной Евразии.

Ключевое значение для главы имеет раннее проникновение гоминоидов в западную Евразию. Энгельсвис подтверждает их присутствие в Южной Германии уже около 17 млн лет назад. Более поздние находки Griphopithecus известны из Анатолии, а материал из Тханнхаузена показывает присутствие крупного гоминоида в Южной Германии примерно около 14 млн лет назад. Следовательно, художественное допущение о том, что между африканскими главами и событиями около 14,8 млн лет герой неоднократно рождался среди гоминоидных популяций различных областей Африки, Аравии и западной Евразии, не требует помещать его в районы, где соответствующая линия приматов вообще не засвидетельствована. При этом карта находок остается только минимальной доказанной картой распространения: отсутствие окаменелостей между местонахождениями не является доказательством отсутствия там популяций, но и не позволяет без оснований расширять ареал на любые континенты.

Южная Германия раннего и среднего миоцена представляла собой значительно более теплый регион, чем сегодня. Для Энгельсвиса реконструируется теплый лесной ландшафт; более широко Северо-Альпийский предгорный бассейн накапливал континентальные речные и пресноводные отложения. Поэтому лесистая среда с реками, поймами, паводками и водонасыщенными грунтами соответствует известной геологической обстановке региона, хотя конкретный четырехдневный перенос группы на вырванном дереве является художественной реконструкцией.

Возможность приблизительной ориентации героя по небу не означает, что он способен определить «Германию» или восстановить координаты. За миллионы лет собственные движения звезд существенно меняют привычные рисунки созвездий, однако связь географической широты с положением оси суточного вращения неба и сезонными изменениями высоты Солнца сохраняется. В сочетании с продолжительностью дня, климатом, растительностью и знакомой фауной такой наблюдатель мог бы различать очень широкие географические пояса, особенно после множества прежних жизней, но не получать точную современную карту.

Прямых свидетельств использования Griphopithecusлистовых или коровых сосудов, растительных креплений, подготовленных палок, каменных ударников или составных орудий не существует. Органические изделия в обычной лесной и пойменной обстановке почти не имеют шансов сохраниться на протяжении примерно пятнадцати миллионов лет. Поведение современных человекообразных показывает, что нечеловеческие приматы способны выбирать и модифицировать палочные орудия, учиться друг у друга и поддерживать локальные традиции, однако переносить конкретные современные способности непосредственно на среднемиоценовых гоминоидов нельзя. В главе накопление нескольких приемов внутри одной группы является частью альтернативной культурной истории, создаваемой вмешательством героя.

То же относится к камням. Современные нечеловеческие приматы способны использовать каменные молотки и наковальни и выбирать сырье с учетом массы, твердости и признаков предыдущего использования, но для западноевразийских гоминоидов около 14,8 млн лет назад никакой подтвержденной каменной индустрии нет. Намеренное получение отщепа и попытка закрепить его на деревянной основе в главе являются художественным допущением. Древнейшие общепризнанные археологические комплексы намеренно изготовленных каменных орудий младше описываемого времени на многие миллионы лет.

Контролируемое использование огня для столь древних гоминоидов также не подтверждено. Естественные пожары могли регулярно возникать независимо от поведения приматов, поэтому физический контакт с тлеющей древесиной не требует отдельного археологического допущения. Однако перенос огня, подкладывание топлива несколькими членами группы и тем более самостоятельное получение огня трением относятся к вымышленной культурной линии. В главе огонь сохраняется лишь короткое время и уничтожается дождем, поэтому устойчивой огневой технологии у группы не возникает.

Катастрофа в финале основана на реальном Нёрдлингенском Рисском импакте. Современная датировка дает возраст около 14,808 ± 0,038 млн лет, а диаметр структуры составляет примерно 26 км. Непрерывный проксимальный покров выбросов прослеживается примерно до 44 км от кратера, тогда как подтвержденные дистальные материалы Риса известны значительно дальше. Моделирование баллистического переноса допускает перенос каменных фрагментов на расстояния порядка сотни километров и более.

Рисский удар вызвал не только образование кратера и выброс пород. В Северо-Альпийском предгорном бассейне выявлены мощные сейсмические деформации отложений, связанные с событием; исследования Риса и связанных с ним сейсмитов показывают региональное воздействие очень сильного импактного землетрясения. Поэтому последовательность «видимое падение и вспышка — спустя некоторое время сильные сейсмические колебания — позже воздушное воздействие — последующее выпадение выброшенной породы» соответствует основным физическим процессам крупного импакта. Точная интенсивность каждого поражающего фактора в конкретной точке зависит от расстояния, рельефа, направления выброса и других условий, поэтому разрушение именно этого лесного участка и конкретные травмы родни остаются художественной реконструкцией.

Особенно важно различать подтвержденные факты и художественное заполнение пробелов. Реальны сам Рисский кратер, его возраст, мощное региональное сейсмическое воздействие и дальний перенос импактного материала. Вымышленными являются конкретная группа гоминоидов возле зоны воздействия, падение определенного камня на Бровь, последовательность смертей Седой и Шрама и культурная история этой родни.

Таким образом, наиболее надежную основу главы составляют присутствие гоминоидов в западной Евразии уже задолго до 14,8 млн лет назад, существование близких постпроконсуловых форм в Африке и западной Евразии, речная и лесная среда Северо-Альпийского предгорного бассейна и реальный Рисский импакт около 14,81 млн лет назад. Перенос группы паводком, ее технологическое развитие, кратковременное поддержание огня и судьба конкретной родни относятся к художественной реконструкции.