Глава 18. «Удар»

Вид: Kenyanthropus platyops

Время: около 3,3 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Западная Туркана, район Ломекви, территория современной Кении

1

Сознание появилось ещё до того, как я успел родиться. Материнское тело сжималось вокруг меня с такой силой, что первые минуты было не до воспоминаний, а потом появилось ощущение, которое я уже однажды ненавидел: правая сторона двигалась без моего участия. Я пытался подтянуть ногу и чувствовал только левую. Пытался согнуть обе руки, но одна отвечала, а вторая куда-то тянулась сама, одновременно мешая мне повернуться. Когда рядом дёрнулась ещё одна голова, сомнений почти не осталось.

Роды тянулись долго: мать то затихала, тяжело дыша, то снова напрягалась, и каждый новый толчок вдавливал нас обоих в тесный проход. Несколько прежних жизней с похожим началом закончились именно здесь. Один раз я успел прожить меньше минуты после рождения, другой — несколько часов, ещё одна попытка растянулась на несколько дней. Тогда рядом тоже были чужие движения, отдельное дыхание и голова, которую я не контролировал, но ни разу не пришлось выяснять, каково жить так годами.

Когда нас наконец вытолкнуло наружу, воздух обжёг лёгкие, вокруг задвигались руки взрослых самок, а справа от меня раздался отдельный крик. Я повернул глаза настолько, насколько позволяла шея, увидел второе лицо почти вплотную к своему и несколько секунд просто рассматривал его.

Ну вот, опять я… как там этих двухголовых уродов из игр называли — огры?

Эта мысль развлекла меня всего на несколько секунд. У брата была собственная шея, собственная голова и свой голос, но ниже мы сходились в одно широкое туловище. Наружу отходили две руки и две ноги, без лишних конечностей, которые иногда встречались у сросшихся близнецов в моей человеческой памяти. Левая рука слушалась меня. Правая сжимала шерсть матери сама. Когда я попробовал одновременно пошевелить обеими стопами, левая согнулась, а правая в тот же момент резко выпрямилась и толкнула нас в живот матери.

Мать вздрогнула и прижала обоих крепче. Её интересовали не мои медицинские выводы, а то, что новорождённые дышат и пытаются держаться. После таких родов это было достаточно хорошей новостью.

Следующие недели показали ещё одну удачу. У каждого из нас нормально работало дыхание, оба могли глотать, пища не возвращалась обратно, общее тело росло без очевидного отказа внутренних органов. Я не мог знать, сколько у нас сердец и как именно соединены сосуды, но прошлый опыт подсказывал, что самые тяжёлые варианты такого сращения обычно не оставляют времени на подобные наблюдения. Через месяц мы всё ещё были живы, а ещё через месяц ничего принципиально не изменилось.

Я впервые начал допускать, что на этот раз придётся действительно жить.

Брат относился к нашему устройству спокойнее. Другого тела он не знал и не мог сравнить его ни с чем. Если правая рука хотела схватить шерсть матери, она тянулась и хватала. Если ему было неудобно лежать, он начинал выворачивать правую половину корпуса, не заботясь о том, что моя левая шея в этот момент упирается в землю. Первые месяцы я несколько раз просыпался от того, что он пытался перевернуться и тащил меня за собой.

К ползанию мы подошли с ещё худшими результатами. Я ставил левую ладонь, переносил вес и ждал движения правой. Брат мог решить, что найденный рядом лист интереснее пути вперёд, и тогда наша правая рука уходила в сторону. Если он первым замечал мать, происходило обратное: правая половина рвалась к ней, пока я ещё пытался понять, зачем тело внезапно поползло.

Падали мы часто, но серьёзных травм не получали. Детское тело было лёгким, а большую часть времени взрослые держали нас рядом. Через несколько месяцев появилась полезная закономерность: перед тем как брат переносил вес на правую руку, его плечо напрягалось чуть иначе; перед шагом менялось положение таза; желание повернуть направо выдавалось ещё до самого движения. Он, видимо, научился читать мою половину примерно так же. Мы не стали единым существом, зато перестали каждый раз договариваться после того, как уже упали.

С ходьбой всё оказалось сложнее, потому что левая нога могла сделать правильный шаг, но без своевременной правой тело разворачивало. Брат несколько раз начинал идти слишком быстро, и тогда мне приходилось почти бежать своей половиной, чтобы не рухнуть. Постепенно мы выровняли темп. Через несколько лет со стороны наше движение, наверное, уже казалось нормальным для тела такой формы: две головы смотрели куда хотели, зато ноги почти всегда работали согласованно.

Согласованная ходьба решила только одну часть проблемы. Спать одновременно мы не обязаны были. Есть хотелось не всегда в одно время. Мне могло понадобиться рассмотреть камень слева, а брат в ту же секунду видел справа самку с плодом и уводил корпус к ней. Иногда он чесал своё ухо правой рукой и локтем бил меня по подбородку. Иногда я пользовался левой рукой слишком близко к его лицу и получал ответный толчок. Мы росли как братья, которым даже на несколько шагов невозможно разойтись после ссоры.

Отдельным источником раздражения оказался груминг: самки почему-то охотнее садились справа. Они перебирали шерсть у его шеи, на правом плече и руке, выискивали сор, раздвигали пальцами волосы на спине и почти всегда задерживались на его половине дольше. Я первое время пытался объяснить это случайностью. Потом заметил, что одна и та же взрослая самка, обходя нас сзади, несколько раз подряд начинала с меня, но через минуту всё равно смещалась к брату.

Он при этом закрывал глаза и сидел совершенно довольный. Если самка добиралась до моей шеи, я старался не двигаться, однако брат вскоре подавался к ней правым плечом, и пальцы уходили следом. Однажды я специально толкнул его левой рукой, когда он в третий раз за несколько минут перетянул груминг на себя. Брат огрызнулся, самка прекратила работу и ушла к другому взрослому. В результате без груминга остались оба, но мне всё равно стало легче.

Причину я так и не выяснил. Возможно, брат лучше отвечал на привычные сигналы, спокойнее сидел или просто нравился самкам больше. Последнее объяснение бесило сильнее остальных именно потому, что проверить его было невозможно.

К тому времени меня уже несколько раз посещала другая мысль. Если эта жизнь окажется слишком неудобной, ничто не мешает закончить её раньше и получить новое тело. Я умирал тысячи раз, иногда значительно менее приятно, и смерть давно перестала казаться окончательной угрозой. Впервые я попробовал решить проблему ещё подростком, когда оказался возле высокого обрыва над каменистым руслом. Достаточно было шагнуть вперёд так, чтобы не успеть зацепиться левой рукой.

Брат увидел край раньше, чем я закончил движение. Правая нога упёрлась, рука схватилась за корень, из его горла вырвался такой крик, что обернулись ближайшие взрослые. Я потянул нас вперёд, он рванул назад, и через несколько секунд рядом уже стояла мать, совершенно не понимая, почему два её выросших сына сцепились сами с собой у края обрыва.

Вторая попытка закончилась ещё быстрее. Третью брат сорвал, когда правой рукой выбил у меня из пальцев острый камень. Он не понимал, чего я добиваюсь. Ему было достаточно видеть опасность для общего тела, после чего собственный страх и инстинкт самосохранения включались раньше моих расчётов.

После нескольких неудач я оставил эту затею. Оказалось, что даже умереть в нынешнем теле можно только вдвоём, а брат на это соглашаться не собирался.

2

К языку со Счастьем я вернулся, когда левая кисть стала достаточно точной для сложных жестов. За прошедшие жизни я повторял его постоянно. После нашей встречи в далёком прошлом слишком многое уже успело исчезнуть из человеческой памяти, и я не собирался позволить тому же случиться с единственным языком, на котором мог нормально поговорить с человеком, если снова найду её.

Одной руки для прежнего языка не хватало. Часть знаков можно было упростить, часть передать последовательностью, но некоторые конструкции держались на одновременном положении обеих кистей. Первое время я пытался использовать правую руку брата. Он позволял взять её за запястье, пока не понимал, что я собираюсь заставить его пальцы принять бессмысленное для него положение, после чего вырывался и начинал заниматься своим делом.

Выходом стала левая стопа, которую пришлось превратить в замену второй руке. Сначала это выглядело нелепо даже для меня. Я садился, подтягивал ногу к груди и пытался совместить положение пальцев стопы с движением кисти. Большой палец ноги не заменял человеческий большой палец руки, амплитуда движений была другой, а часть тонких различий приходилось передавать углом всей стопы. Но смысл знаков я знал заранее, поэтому мне требовалась не идеальная копия, а достаточно устойчивая система, чтобы память не начала упрощать язык сама.

Годы практики сделали левую ногу необычно полезной. Я мог удерживать пальцами тонкую ветку, прижимать волокно, поворачивать небольшой камень и поднимать стопу значительно выше, чем большинство родни. При ходьбе это почти не проявлялось, зато в спокойной работе нога всё чаще заменяла мне недостающую руку.

Брат довольно быстро нашёл в моих упражнениях развлечение. Стоило мне поднять стопу и начать последовательность знаков, как он принимался повторять движения правой рукой или ногой. Он не понимал ни одного сложного значения, поэтому копировал внешнюю форму: я касался пальцами виска — он касался своего; я показывал движение назад, связанное с прошлым, — он делал его шире и смотрел на меня; я обозначал вопрос — он повторял знакомое выражение лица и ждал реакции.

Поначалу я пытался прогнать его руку. Это только делало игру интереснее. Потом перестал реагировать, и брат стал передразнивать реже, хотя полностью привычка не исчезла. Иногда он неожиданно повторял жест, который не видел несколько дней, и я ловил себя на мысли, что рядом находится существо, способное запоминать форму довольно сложных движений, но не способное понять, зачем я связываю их в длинные последовательности.

Я разговаривал сам с собой каждый день. Я спрашивал, где Счастье, сам отвечал, что не знаю, а затем повторял прошлое и будущее, отрицание, сомнение, причину, условие, наши личные знаки и те конструкции, которые использовались редко. Иногда брат сидел спокойно, а иногда встревал в середину и заставлял начинать фразу заново.

Поиски продолжались и между нынешней жизнью и предыдущей. В одном из прежних тел я нашёл остатки пирамидки в сухой трещине далеко к северу. Несколько нижних камней ещё держались, верх давно рассыпался, а черепа не осталось. По способу укладки место могло быть нашим, но доказать это было невозможно. Я не знал, построила ли её Счастье, я сам в другой жизни или вообще кто-то случайно сложил камни так, что спустя века мне захотелось увидеть знакомый знак.

В нынешнем теле поиски пока не дали ничего, поэтому первую собственную пирамидку я решил построить рано, как только стал достаточно силён, чтобы перетаскивать плоские камни. Подходящий череп принадлежал пожилому самцу, погибшему после болезни. Родня перестала интересоваться телом задолго до того, как я начал работу. Я очистил то, что мог, каменным краем, высушил кость и развёл небольшой огонь, чтобы закончить подготовку.

Огонь вокруг уже никого особенно не поражал. В прошлых жизнях я много раз добывал его, переносил тление, показывал отдельные действия и снова терял традицию вместе с собственной смертью. Нынешняя родня знала, что возле меня иногда появляется жар, что им можно обжечь деревянное остриё или отпугнуть часть животных, но сама эта технология всё ещё держалась на нескольких особях, прежде всего на мне. Готовить пищу никто не требовал, греться в здешнем климате обычно было незачем, поэтому огонь не давал группе ежедневной причины осваивать всю цепочку его получения и сохранения.

Для брата он в тот день был просто новым ярким предметом. Пока я придерживал череп левой рукой и ногой, он наклонил свою голову к углям. Я заметил движение правого плеча слишком поздно. Его пальцы быстро схватили небольшой красный кусок, который выглядел почти безобидно под тонким слоем серого пепла.

Брат успел удержать уголёк меньше секунды. Правая кисть дёрнулась, уголь полетел в сторону, общий корпус резко рванул назад и опрокинул меня вместе с черепом. Я не чувствовал жжения в его ладони так, как чувствовал бы ожог своей руки, но видел кожу, услышал крик возле самого уха и сразу понял, что повреждение серьёзное.

Несколько дней он почти не пользовался правой кистью. Пальцы опухли, на ладони появились пузыри, затем кожа начала сходить. Мне приходилось чистить повреждение своей рукой, пока брат отдёргивал её и сердился на боль. Он заживил ожог, но возле огня после этого изменился навсегда.

Стоило появиться открытому пламени, правая половина напрягалась. Искра заставляла его отшатнуться раньше, чем он понимал, куда она летит. Если мне требовалось держать общий корпус близко к жару, правая нога упиралась в землю и пыталась увеличить расстояние. Со временем брат научился терпеть тлеющие угли, однако пламя продолжало действовать на него сильнее любого моего убеждения.

Первую пирамидку мы всё-таки закончили. Я таскал камни левой рукой, придерживал их стопой и несколько раз заставлял брата помочь правой рукой, когда плита была слишком тяжёлой. Он не видел в сооружении никакого смысла и регулярно пытался уйти раньше, чем я заканчивал очередной ряд. В конце концов на устойчивом основании появился подготовленный череп. Я проверил его положение, отступил настолько, насколько позволил брат, и запомнил место.

Ответа в следующие годы не появилось, и я продолжал оставлять собственные знаки там, где они имели шанс сохраниться.

3

Ландшафт вокруг Ломекви я узнавал не по отдельным деревьям и руслам. Они менялись слишком быстро. Знакомым оставалось сочетание дальних возвышенностей, направления стока и широких понижений, в которых вода в разных жизнях вела себя по-разному.

Когда-то здесь было озеро, и я помнил его достаточно хорошо, чтобы нынешняя местность первое время казалась неправильной. В ранних жизнях вода занимала широкое пространство, берег уходил далеко в стороны, мелководные участки тянулись между зарослями, а некоторые маршруты приходилось строить вдоль влажной кромки. Потом в следующих воплощениях берег начал отступать. Не за сезон и не за одну жизнь. Сначала обмелели знакомые заливы. Затем части мелководья отделились, заросли растительностью и превратились в участки, через которые уже можно было пройти. В других местах вода оставалась дольше, но даже там берег через десятки жизней оказывался не там, где я его помнил.

Я видел достаточно промежуточных состояний, чтобы не воспринимать исчезновение озера как событие одного дня. В одной жизни вода ещё была важнейшей частью местности. В другой от прежнего берега оставались отдельные влажные низины. Потом родился снова и обнаружил, что знакомое открытое пространство сменилось речной системой, пойменными участками и протоками.

К нынешнему времени старое озеро существовало только в моей памяти.

Местность всё равно оставалась богатой. Вдоль воды росли деревья и кусты, между ними открывались травянистые участки, в пойме было достаточно корней, плодов, побегов и мелкой живности. После паводков на отдельных местах обнажались полосы гальки и крупные камни, принесённые водой из вулканических пород.

Именно камень делал некоторые участки особенно ценными для меня.

За сто тысяч лет после прошлой главы обработка камня не могла оставаться одной и той же. Я снова рождался в группах, где её почти не знали, потом попадал туда, где взрослые уже умели снимать крупные острые куски, видел исчезновение навыка после гибели нескольких опытных особей и встречал приёмы, которых сам в таком виде не показывал. Иногда мне казалось, что узнаю собственную старую последовательность. Через несколько поколений она уже менялась настолько, что отделить моё влияние от чужого было невозможно.

Нынешние группы не нуждались в объяснении, что камень можно расколоть намеренно. Несколько взрослых делали это без меня. Работали грубо, часто использовали тяжёлые блоки и мощные удары, но хороший острый край получали достаточно регулярно, чтобы действие закреплялось.

Я сосредоточился на другом: не тратить силы на плохой материал.

Тёмные камни попадались повсюду, однако внешнее сходство обманывало. Один тяжёлый кусок после удара рассыпался вокруг точки контакта мелкой крошкой и давал короткий тупой край. Другой, почти такой же на вид, раскалывался широкой поверхностью и оставлял длинную острую кромку. Я показывал разницу не объяснениями, а результатом. Плохой камень после пары пробных ударов летел в сторону. Хороший оставался в работе.

Особенно удобными были некоторые серые и тёмно-серые гальки, которые отвечали на лёгкий удар чистым звоном. Сам по себе звук ничего не гарантировал, поэтому я сначала смотрел на поверхность, искал трещины, оценивал плотность и только потом постукивал. Если камень звенел ровно и оставался цельным, я кивал и начинал обработку. Глухой ответ вместе с подозрительной трещиной означал другое: качание головой, после которого заготовка отправлялась обратно в гальку.

Этот жест поняли давно. Через несколько сезонов молодые иногда сами смотрели на меня после пробного удара, ожидая решения, а двое взрослых начали выбрасывать явно плохие камни ещё до моего вмешательства. Остальные продолжали хватать первый удобный кусок, особенно если рядом уже лежала туша или требовалось немедленно что-то разбить.

Брат оказался среди тех, кто хорошо запомнил простое правило. Чистый звон ему нравился. Когда камень отвечал правильно, правая голова поворачивалась ко мне ещё до того, как я кивал. Если я качал головой, брат нередко сам выбрасывал заготовку правой рукой. В такие моменты работать вдвоём было неожиданно удобно.

Он вообще стал гораздо полезнее, когда понял последовательность отдельных действий. Я удерживал тяжёлое ядро левой рукой и стопой, брат наносил удар правой. Иногда мы менялись ролями в пределах того, что позволяла анатомия: он прижимал крупный камень к земле, а я работал ударником. У нас не было общей мысли, но постоянная совместная жизнь позволяла чувствовать начало движения друг друга раньше, чем оно завершалось.

Однажды всю эту сработавшуюся систему нарушила муха. Мы сидели возле полосы свежей гальки после отступившей воды. Брат держал ударник, я фиксировал заготовку левой рукой и стопой. В нос внезапно забралось мелкое насекомое. Я попытался выдохнуть его, но раздражение только усилилось, и чихнуть удалось в самый неподходящий момент.

От чиха корпус резко дёрнулся, и заготовка сместилась именно тогда, когда правая рука уже шла вниз. Ударник прошёл мимо намеченного места, а пальцы брата с силой ударились о край камня.

Он заорал и мгновенно выдернул руку. На двух пальцах выступила кровь. Я ещё не успел освободить нос, когда брат развернулся ко мне и ударил правой рукой. Камень брат не бросил, поэтому удар пришёлся по левой стороне рта и челюсти. Перед глазами на мгновение потемнело, во рту сразу стало тесно от крови. Один задний зуб двигался при каждом касании языка. Я попытался проверить его пальцем, и моляр вышел из лунки почти целиком, оставив новую волну боли.

Выпавший зуб отскочил между камнями и исчез в гальке. Я несколько секунд смотрел туда, где он пропал, потом перевёл взгляд на брата.

Правые пальцы у него всё ещё кровили. Он тяжело дышал и держал ударник наготове, хотя второй раз бить уже не собирался.

В тот момент мне очень хотелось помочь брату умереть, а под рукой лежало достаточно камней, чтобы сделать это быстро. Я даже представил, насколько удобно будет наконец пользоваться телом без постоянного сопротивления справа, и тут же вспомнил то, что уже знал о нашем устройстве. Мёртвая голова, мёртвая половина кровообращения и ткани, которые останутся соединены со мной, представляли значительно худшую задачу, чем живой брат с разбитыми пальцами.

Я сплюнул кровь и отодвинул его ударник своей рукой.

Брат через некоторое время позволил обработать пальцы. Мой рот заживал дольше. Зуб я так и не нашёл.

4

Наше население нельзя было назвать одной группой. Большую часть времени мы держались несколькими связанными коллективами, которые расходились на кормёжку, снова встречались возле воды и иногда объединялись на богатых участках. Самки переходили между ними, молодые взрослые могли некоторое время держаться у родственников, а знакомые жесты и навыки распространялись дальше, чем одна постоянная компания.

При полном сборе взрослых набиралось около четырёх десятков, не считая детёнышей. Вместе мы почти никогда не перемещались: слишком большой толпе труднее кормиться на одном месте. Зато возле особенно богатой поймы несколько групп могли провести рядом несколько дней.

Такой участок находился недалеко от хорошего галечника. Вода там оставалась дольше, деревья давали укрытие и корм, а после разлива на берегу лежали тяжёлые цельные камни, среди которых часто попадалось качественное сырьё. Я быстро запомнил место и возвращался туда при любой возможности.

Там же регулярно появлялись крупные павианоподобные обезьяны. Некоторые взрослые самцы были значительно тяжелее любого из нас, с мощными челюстями, длинной мордой и клыками, которые не хотелось проверять на собственной коже. Они много времени проводили на земле, двигались уверенно и пользовались руками при кормёжке намного точнее, чем позволял предположить их размер.

Первое серьёзное столкновение произошло, когда рядом с нами находились почти все связанные группы. Павианов вышло из древесной полосы примерно столько же, сколько было взрослых у нас. Несколько крупных самцов сразу двинулись вперёд, остальные сбились плотнее, самки и молодняк остались глубже.

Наша родня ответила почти так же понятно. Взрослые собрались ближе, матери подтянули детёнышей, самцы и крупные самки подняли палки и камни. Брат при виде оскаленных клыков прижался ко мне плечом так, что две головы почти соприкоснулись.

Несколько минут обе стороны только кричали. Павианы делали короткие броски и останавливались. Наши взрослые отвечали движением вперёд, размахивали палками и били ими по земле. Я держал копьё перед собой, но не собирался первым начинать драку с животными, которые пока тоже не решались перейти границу демонстрации.

Один крупный самец подбежал ближе остальных. Я выставил наконечник, ещё двое сородичей шагнули рядом с палками, и павиан резко остановился. Он показал клыки, дёрнул головой и отступил к своим.

Через некоторое время расстояние начало увеличиваться. Сначала отошли несколько животных сбоку, потом вся масса медленно сместилась вдоль древесной полосы. Наши ещё долго кричали им вслед, но преследовать никто не стал.

После такого расхождения мы тоже ушли с участка раньше обычного. Вторая встреча произошла через несколько месяцев. На этот раз павианов было меньше. Они кормились у воды, когда к месту подошли две наши группы, а третья появилась с другой стороны чуть позже. Численное преимущество стало очевидным ещё до первых криков.

Павианы не отступили сразу. Несколько самцов вышли вперёд, и один бросился на молодого гоминина, который слишком далеко отошёл от взрослых. Камень попал животному в бок раньше, чем оно добралось до цели. Затем полетели ещё два. Один удар пришёлся в землю, второй — по плечу другого павиана.

Наши умели бросать камни уже давно. Точность оставалась разной, но против крупной группы цель не обязательно было поражать каждым броском. Одновременно взрослые с палками пошли вперёд. Несколько длинных древков образовали переднюю линию, за которой молодые продолжали подбирать и бросать камни.

Сопротивление павианов продлилось недолго: один получил сильный удар палкой по морде, другой отскочил после камня, попавшего в грудь. Затем вся небольшая группа развернулась и ушла, а наши ещё некоторое время преследовали её, пока расстояние не стало безопасным.

После этого участок начали воспринимать увереннее. Гоминины возвращались туда чаще и задерживались дольше. Меня это устраивало: хороший камень лежал рядом с кормом и водой, поэтому обучать обработке было значительно проще. Никому не приходилось выбирать между моими упражнениями и нормальной жизнью.

Павианы, однако, не исчезли. Иногда их видели на другом берегу, иногда они проходили вдали, а несколько раз отдельные семейные группы подходили к древесной полосе и уходили, заметив нас. Вторая победа ничего не решила окончательно. Она лишь приучила родню к мысли, что этих соседей можно прогнать.

Я построил возле одного из сухих выступов вторую пирамидку. Брат мешал меньше, чем в детстве, потому что уже знал последовательность и понимал, что я всё равно не уйду, пока работа не закончена. Когда потребовалось поднять крупную плоскую плиту, он даже помог правой рукой без долгого сопротивления.

Ответа от Счастья не появилось. Через несколько лет я оставил третий знак дальше к югу. Там тоже не было ничего, построенного до меня.

5

Последний бой начался в день, который до этого ничем не отличался от десятков других. Около половины связанных групп ушло далеко вдоль поймы, где после сезонного изменения воды открылись новые кормовые участки. Возле хорошего галечника остались две группы, несколько матерей с детёнышами, часть взрослых самцов и я с братом.

Мне как раз требовалось закончить очередной знак. Несколько дней назад умер пожилой сородич, и я уже очистил его череп. Пирамидку собирался поставить в сухом месте выше воды, куда паводок не должен был добраться. Оставалось обжечь и досушить кость, после чего можно было переносить её к подготовленным камням.

Небольшой огонь горел возле голой земли. Я держал череп левой рукой, периодически помогая себе стопой. Брат сидел напряжённо и старался держать правую сторону дальше от пламени. За годы он научился терпеть такую работу, но стоило ветру наклонить огонь в нашу сторону, как правая нога сразу отодвигалась.

Первые крики донеслись из древесной полосы, но я не стал прекращать работу после одного сигнала. Павианов здесь видели регулярно, а родня уже несколько раз расходилась с ними без драки. Когда крик повторился ближе, я отложил череп и взял копьё.

На этот раз животных было значительно больше, чем в предыдущие встречи. Из-за деревьев выходили новые взрослые, за ними двигались самки и молодняк. Несколько социальных единиц, обычно державшихся отдельно, оказались здесь одновременно. Впереди стояли крупные самцы, и один из них был настолько массивным, что даже на четырёх конечностях его спина казалась слишком высокой для привычного павиана.

Наши взрослые быстро собрались, но пустоты в рядах были заметны. Тех, кто ушёл утром, поблизости не было.

После второй встречи родня не собиралась отдавать участок без сопротивления. Палки поднялись почти сразу, несколько молодых подобрали камни. Я видел, что соотношение сил хуже прежнего, однако убедить всех отойти одним жестом было невозможно. Окружающие помнили, как небольшая группа павианов недавно бежала от нас, и отвечали на угрозы привычными криками.

Первый бросок сделал кто-то из наших. Камень упал перед самцом. Тот рванул вперёд, остановился, получил вторым камнем по боку и отскочил. Несколько павианов закричали одновременно, масса сдвинулась, и через несколько секунд расстояния, позволявшего спокойно оценивать ситуацию, уже не было.

Я держал копьё двумя опорами: левой рукой управлял древком, брат правой помогал стабилизировать его у корпуса. Один павиан прошёл сбоку, а второй бросился прямо, и я успел направить наконечник в грудь ниже плеча. Собственный вес животного довёл удар значительно глубже, чем сделал бы один мой толчок.

Павиан закричал, дёрнулся назад и повалился. Я попытался выдернуть копьё, но наконечник застрял, а рядом уже появилось другое животное. Я вынужден был отпустить древко, и оно осталось торчать из мёртвого или умирающего самца.

Без копья пространство сразу стало опаснее. Я схватил тяжёлый камень, брат правой рукой поднял палку. Вокруг уже дрались отдельными кучами. Павианы бросались, кусали и отскакивали. Гоминины били палками, кидали камни почти в упор, матери тянули детёнышей за собой. Один молодой самец лежал на земле и закрывал лицо руками, пока взрослый бил палкой павиана, пытавшегося добраться до его ноги.

Совсем рядом закричала самка, потому что её детёныш оказался между ней и крупным животным, которое обошло сбоку. Самка схватила камень и бросила, не выбирая угол. Я видел её движение, но смотрел на павиана перед собой и не успел даже отвернуться.

Камень попал слева выше уха. Сознание не исчезло мгновенно. Сначала зрение резко сместилось, левая нога перестала нормально чувствовать опору, а перед глазами появились светлые пятна. Я попытался удержать тело, но собственная левая нога сложилась. Брат рванул правой половиной, стараясь не упасть, однако общего равновесия уже не хватило.

Последнее, что я успел увидеть, прежде чем всё пропало, — земля совсем близко и правую руку брата, пытающуюся прикрыть наши головы.

6

Сознание возвращалось медленно: сначала я слышал крики, но не понимал расстояния. Потом почувствовал землю под левой щекой, боль над ухом и тяжесть собственного тела. Я попытался поднять левую руку и обнаружил, что она прижата чем-то маленьким и живым.

Под нами находился детёныш, рядом шевельнулся второй, а третий забился ближе к животу, когда возле нашей головы раздался очередной павианий крик. Брат лежал поверх них вместе со мной, удерживая корпус правой ногой и локтем. Левая половина всё ещё слушалась плохо и фактически добавляла ему веса.

В правой руке брата была горящая ветка, и несколько секунд я не мог связать увиденное с тем братом, которого знал всю жизнь. Пламя плясало в нескольких пальцах от обожжённой когда-то ладони. Каждый раз, когда искры летели к нему, правая рука дёргалась, но он не выпускал ветку. Перед нами держались два павиана. Один делал короткие выпады, второй ходил сбоку и пытался найти место, где можно добраться до детёнышей.

На шее брата зияла глубокая рана. Кровь стекала по груди, часть попадала ему в рот. Он кашлял, захлёбывался, снова поднимал ветку и кричал в лицо приближавшемуся животному.

Я наконец смог опереться левой рукой. Голова от движения сразу отозвалась тошнотой и новой болью, но сознание уже держалось. Возле павиана, которого я заколол раньше, всё ещё торчало моё копьё.

До него было несколько шагов, слишком много для нормального движения в нынешнем состоянии. Брат понял направление моего взгляда не сразу. Я толкнул общей левой половиной корпус вперёд. Он упёрся правой ногой и помог. Мы сдвинулись, почти волоча под собой землю, затем ещё раз.

Один из детёнышей выскользнул из-под нас и бросился к ближайшей самке. Двое оставшихся прижались друг к другу. Павиан попытался подойти, брат выставил огонь, и животное отступило.

Я добрался до древка и схватил его левой рукой. Наконечник сидел глубоко: первый рывок ничего не дал, а второй повернул тело мёртвого самца. Я упёр левую стопу ему в бок, потянул снова и почувствовал, как камень выходит вместе с кровью.

Когда наконечник освободился, копьё снова оказалось у меня в руке, и после этого стало проще хотя бы понимать, что делать. Брат удерживал горящую ветку справа, я держал копьё слева. Мы не могли быстро перемещаться и не пытались преследовать животных. Задача была одна: не подпустить их к телу и детям.

Крупный самец приблизился сбоку. Я развернул наконечник, брат одновременно махнул огнём. Павиан остановился перед самым древком, оскалился и отскочил. Другой пошёл с моей стороны, получил короткий укол в плечо и сразу отступил. Я не вкладывал силу в глубокие удары, потому что боялся снова потерять копьё.

Вокруг положение тоже начало меняться. Несколько взрослых гомининов собрались вместе, палки снова образовали плотную линию. Кто-то продолжал бросать камни. Павианы, которые ещё недавно теснили разрозненных противников, теперь сами начали отходить от мест, где встречали несколько ударов подряд.

Брат заметно слабел, и горящая ветка опускалась всё ниже. Он несколько раз пытался вдохнуть и вместо воздуха закашлялся кровью. Я поддерживал его правое плечо древком, когда корпус начинал заваливаться.

Потом один из павианов развернулся и побежал к деревьям. За ним отошли ещё двое. Через несколько минут вокруг нас оставались только отдельные животные, которые кричали с расстояния и не решались снова приблизиться. Наши взрослые не преследовали их далеко. Слишком многие были покусаны, а часть детей всё ещё искали матерей.

Из-под нас достали двух оставшихся детёнышей. Один вцепился в шерсть матери сразу, как только она приблизилась. Второго пришлось буквально вытянуть из-под общей груди: он держался за мою шерсть обеими руками и не хотел отпускать. Я помог левой рукой разжать пальцы и передал его самке.

Брат ещё дышал, но ветку уже не держал. Правая кисть лежала на земле рядом с обугленным концом, пальцы иногда сжимались сами. Я попытался прижать рану на его шее, но левая рука находилась под неудобным углом, а любое давление вызывало новый кашель. По характеру кровотечения и дыхания было ясно, что повреждение слишком глубокое. Брат посмотрел на меня. Никакого общего языка между нами не существовало, зато за одну жизнь мы научились понимать достаточно простых вещей без него. Я придержал его плечо, и на этот раз он не попытался оттолкнуть мою руку.

Дыхание постепенно становилось реже, потом правая нога, всё это время сохранявшая напряжение, расслабилась, и общий корпус сразу начал заваливаться. Я попытался удержаться левой ногой, но масса мёртвой половины потянула нас вправо.

На земле я ещё несколько секунд ждал привычного движения правого плеча, но правая половина больше не отвечала.

7

Первую попытку подняться я сделал почти сразу, потому что тело слишком долго училось вставать вдвоём, чтобы разум мгновенно принял новую механику. Левая ладонь нашла опору, левая нога подтянулась под корпус, и на этом движение закончилось. Правая рука висела, правая нога не принимала вес, голова брата тянула верх тела в сторону.

Я попробовал ещё раз, изменив положение стопы. Результат оказался тем же: без правой половины можно было немного сдвинуться по земле, но поднять весь общий вес на одной ноге не получалось.

Несколько раз за эту жизнь я мечтал о моменте, когда брат перестанет мне мешать. Теперь он действительно не мешал ни одному моему движению, и ни одного нормального движения я больше сделать не мог.

На собственном теле было достаточно повреждений, чтобы не искать дополнительных причин для смерти. Укусы рвали левое плечо и бок, одна рана на бедре продолжала сочиться кровью, удар камнем по голове вызывал тошноту при каждом резком движении. Крови я потерял много ещё до потери сознания.

Неподалёку лежала сумка, в которой оставались высушенные листья, волокна для перевязки и несколько растений, которые я использовал при ранах. Если бы проблема ограничивалась укусами, я начал бы с промывания, давления на кровоточащие места и защиты повреждений от грязи. Часть ран при удаче могла зажить, однако правая половина уже была мертва.

Я не знал точного устройства наших сосудов и органов, однако достаточно прожил в этом теле, чтобы понимать главное. Отделить брата я не мог. Его ткани оставались частью общей анатомии. Даже если удастся пережить сегодняшнюю кровопотерю, впереди будут нарушения кровообращения, распад тканей, инфекция и всё то, против чего несколько листьев ничего не изменят. Ходить я уже не мог, самостоятельно добраться до воды или уйти вместе с группой тоже.

Я не стал открывать сумку и вместо неё нашёл глазами подготовленный череп.

Он лежал возле погасшего наполовину огня там, где я оставил его перед боем. Один край закоптился сильнее, чем планировалось, но кость уцелела. Закончить пирамидку до нападения я не успел. Ближайшая самка, та самая, чей камень попал мне в голову, сидела в нескольких шагах со своим детёнышем. На её руке были укусы. Она время от времени смотрела на меня и отводила глаза к мёртвой голове брата.

Я показал знакомый жест «принести», а потом указал на плоский камень.

Самка поняла не сразу. Я повторил просьбу, выбрал взглядом подходящую плиту и снова показал направление к себе. Она принесла камень и положила рядом, после чего я попросил ещё несколько.

Через несколько минут к этому подключились двое молодых. Они не знали, что я собираюсь делать, но знали саму форму просьбы. Возле меня постепенно появилась небольшая куча плоских камней.

Строить нормальную пирамидку одной рукой было трудно даже в хорошем состоянии. Сейчас второй опорой оставалась только левая нога, та самая, которой я годами изображал недостающую руку в языке со Счастьем.

Я подцепил стопой первую плиту, подтянул ближе и левой рукой поставил её на ребро. Вторая плита легла неровно, и при попытке поправить основание конструкция рассыпалась, и пришлось начинать снова.

Боль в голове усиливалась после каждого наклона. Левая рука уже дрожала, зато стопа всё ещё слушалась удивительно хорошо: пальцы удерживали край небольшого камня, пока ладонь двигала другой; пяткой можно было подпереть основание, а большим пальцем ноги немного развернуть плиту.

Брат много лет передразнивал эти упражнения. Когда я автоматически поднял стопу в знакомое положение, справа никто не повторил движение.

Второй ряд получился хуже первого. Плиты не совпадали, одна сторона заметно уходила наружу. Я снял камень, попробовал заменить его другим и понял, что сил на ещё одну перестройку не хватит. Даже сухой порыв ветра заставлял верхние куски слегка двигаться. Сильный дождь развалит всё сразу.

Понимая, насколько непрочной получается конструкция, я всё равно продолжил. Последний плоский камень пришлось просить подать прямо в ладонь. Молодой самец держал его, пока я выбирал положение, затем отпустил слишком рано. Камень съехал, ударил меня по пальцам и едва не разрушил нижний ряд. Я удержал его стопой и после нескольких попыток уложил поперёк.

Получилась кривая, перекошенная конструкция, значительно хуже любой из моих прежних пирамидок.

После камней оставалось установить череп, и я показал на него. Та же самка принесла кость, но поставить её сама не могла: она не знала, как именно я хочу расположить знак. Пришлось взять череп левой рукой, упереть снизу стопой и медленно поднять к верхнему камню.

В нынешнем состоянии даже привычный вес оказался тяжёлым: рука дрожала сильнее, а череп скользил. Я дважды опускал его обратно на землю, отдыхал и пробовал снова. На третий раз край кости лёг на верхнюю плиту. Я поправил положение пальцами ноги настолько, насколько смог.

Череп остался лежать криво, но пирамидка всё-таки выдержала его вес.

Я не обманывал себя насчёт срока её жизни. Первый сильный ветер мог сдвинуть верх. Хороший дождь размочит грунт и разрушит основание. Возможно, через несколько дней здесь останется только кучка камней, неотличимая от естественной.

Другой пирамидки в этой жизни я уже не построю, поэтому откинулся на бок, насколько позволял вес брата, и несколько минут просто восстанавливал дыхание. Потом поднял левую руку и стопу.

Я повторил несколько знаков нашего языка: вопрос о месте, прошлое и будущее, сомнение и личный знак Счастья. Последовательность выходила хуже обычного, пальцы стопы несколько раз не удерживали положение, но смысл я ещё помнил полностью.

Ответа, как и прежде, не было. Через некоторое время рука перестала подниматься достаточно высоко. Я положил её на землю. Рядом сидели сородичи, кто-то перебирал шерсть детёныша, кто-то облизывал укушенную кисть, а несколько взрослых уже осматривали направление, в котором ушли павианы. Жизнь группы продолжалась независимо от того, выдержит ли моя последняя пирамидка хотя бы одну ночь.

Правая рука брата лежала рядом неподвижно. Впервые за всю жизнь мне не нужно было ждать её движения, чтобы решить, что делать дальше.

После законченной пирамидки мне уже нечего было делать, и сознание несколько раз уходило и возвращалось. В последний раз я видел подготовленный череп на перекошенных камнях и левую стопу, всё ещё прижатую к нижней плите, которую я удерживал до тех пор, пока сохранялись силы.

В какой-то момент очередной вдох оказался последним.

Научное обоснование

Ломекви 3, возраст и природная обстановка

Археологический комплекс Lomekwi 3 расположен к западу от современного озера Туркана в Кении. В 2015 году Сония Арман и соавторы описали находки возрастом около 3,3 миллиона лет. В комплекс входят ядрища, отщепы, ударники, массивные камни с ударными повреждениями и предметы, интерпретированные как наковальни. Авторы реконструировали сочетание снятия крупных отщепов с мощной ударной обработкой: крупное ядро могло удерживаться руками и ударяться о неподвижную каменную поверхность либо лежать на опоре, пока по нему били отдельным камнем. На части ядрищ фиксируется поворот заготовки и использование нескольких рабочих поверхностей. Эта техника заметно отличается от более позднего олдувая и показывает уже существующее понимание того, что разные положения и удары дают разные разрушения камня.

Палеосреда Lomekwi 3 в исходной публикации характеризуется как древесная, а не как сухая открытая саванна. Более широкий плиоценовый комплекс Ломекви связан с речными и пойменными условиями после окончания локохотского озёрного этапа. В поздней части Kataboi Member, примерно между 3,6 и 3,44 миллиона лет назад, в бассейне существовало крупное мелководное озеро Локочот с меняющимися берегами. К примерно 3,4 миллиона лет назад оно исчезло, а бассейн перешёл к крупной речной системе и обширным пойменным отложениям. Поэтому память героя о постепенном сокращении озёрных пространств в многочисленных последовательных жизнях и жизнь около 3,3 миллиона лет назад уже среди рек, проток и пойм соответствуют известной палеогеографической последовательности региона.

Kenyanthropus platyops

В 2001 году из западной части бассейна Туркана был описан череп KNM-WT 40000 возрастом около 3,5 миллиона лет, ставший голотипом Kenyanthropus platyops. В первоначальном описании подчёркивалось сочетание относительно плоского лица с примитивными особенностями мозгового отдела. Ископаемые остатки, отнесённые к Kenyanthropus, известны из района Ломекви, включая материал приблизительно 3,3 миллиона лет из LO5. При этом систематический статус Kenyanthropus остаётся предметом обсуждения, а изготовитель орудий Lomekwi 3 неизвестен. Прямой связи между конкретным видом гоминина и изготовлением комплекса LOM3 пока не установлено.

Каменное сырьё и обработка

В публикации Lomekwi 3 среди сырья комплекса описаны главным образом местные вулканические породы, в том числе базальт, фонолит и трахифонолит. Значительная часть материала могла поступать из близлежащих палеоканальных и конгломератовых отложений; один из предполагаемых источников находился менее чем в ста метрах от участка. Изготовители предпочитали крупные заготовки. Средняя масса описанных ядрищ составляла несколько килограммов, что хорошо согласуется с применением тяжёлых ударов, опор и двуручного удержания.

Физические свойства вулканических пород неодинаковы даже внутри одной категории. Трещиноватость, пористость, выветривание, размер и распределение кристаллов влияют на то, как камень раскалывается. Плотный и сравнительно однородный кусок способен давать более предсказуемую поверхность излома, тогда как сильно выветрелый или пористый может дробиться и крошиться. Звуковая проверка не является самостоятельным способом определения породы или качества, но цельный камень при лёгком ударе действительно может давать более ясный звон, чем сильно трещиноватый. Поэтому использование героем звука вместе с осмотром поверхности и проверкой трещин допустимо как практический приём отбора, а не как безошибочный «геологический тест».

Технологический уровень Lomekwi 3 не требует представлять его изготовителей как полностью случайно бьющих камни. Экспериментальная реконструкция комплекса указывает на выбор крупных заготовок, разные способы приложения силы, использование опоры и в отдельных случаях изменение ориентации ядра. Одновременно комплекс значительно менее стандартизован, чем позднейшие технологии. Это допускает сочетание намеренного отбора отдельных заготовок с грубой и непоследовательной обработкой других камней в одном комплексе.

Изолированные зубы гоминин в Ломекви

В районе Ломекви известны многочисленные отдельные зубы гоминин среднего плиоцена. Ревизия материала, собранного в 1982–2009 годах, описала 67 зубов, преимущественно изолированных постоянных заклыковых. Отдельный моляр KNM-WT 64060 был найден позднее, в 2012 году, примерно в 600 метрах от LOM3 и упомянут в дополнительных материалах к публикации комплекса. Его точное таксономическое положение остаётся неопределённым.

Theropithecus brumpti

Theropithecus brumpti был крупным ископаемым папионином, родственником современного рода Theropithecus, представленного сегодня геладой. Из локальности LO5 в Ломекви описан относительно полный скелет старого взрослого самца KNM-WT 39368 возрастом около 3,3 миллиона лет. Оценка массы этого животного составила около 43,8 килограмма. Его передние конечности сочетали признаки преимущественно наземного передвижения с особенностями плечевого пояса, позволявшими большую подвижность, а кисть имела признаки, связанные с точным захватом и ручной обработкой пищи. Авторы реконструировали T. brumpti как очень крупного, в основном наземного, ловкого в ручном кормодобывании папионина, связанного с речными лесистыми местообитаниями бассейна Туркана.

Точная социальная организация T. brumpti по ископаемым остаткам неизвестна. У современного Theropithecus gelada существует многоуровневая система, в которой небольшие репродуктивные единицы могут объединяться в более крупные временные скопления, а самцы также образуют отдельные объединения. Использование такой структуры в главе является осторожной аналогией с ближайшим современным представителем рода, а не установленным фактом для T. brumpti. Современные гелады способны временно собираться в крупные скопления из нескольких социальных единиц; ископаемые остатки не позволяют установить, насколько точно такая организация была характерна для T. brumpti.

Палки, камни и конфликт с крупными приматами

Современные приматы способны использовать палки как оружие угрозы и бросать предметы. У ранних гоминин прямых археологических свидетельств конкретного боя с T. brumpti нет, однако анатомически доступные действия — удар палкой, выставление длинного древка и бросок камня — не требуют поздней человеческой технологии. Внутри романа эти навыки уже передавались через многочисленные предшествующие жизни героя, поэтому в данной главе они выступают не как новое открытие, а как закрепившаяся часть поведения связанных групп.

Сросшиеся близнецы типа dicephalus parapagus

Dicephalus parapagus — форма сросшихся однояйцевых близнецов с двумя головами и общим туловищем. Конкретная анатомия сильно варьирует: возможны два позвоночника, различная степень дублирования сердца, лёгких и верхних отделов пищеварительной системы при общем нижнем туловище и конечностях. Такие случаи редки и часто заканчиваются мертворождением или ранней смертью из-за сопутствующих пороков. Однако исторический медицинский обзор описывает надёжные случаи, когда неразделённые двухголовые близнецы достигали взрослого возраста; одна пара дожила по меньшей мере до тридцати четырёх лет. Авторы обзора подчёркивают, что при отсутствии тяжёлых сердечных, лёгочных и кишечных пороков взрослая жизнь возможна.

У жизнеспособных двухголовых близнецов двигательный и сенсорный контроль может быть распределён между двумя нервными системами по сторонам общего тела. Конкретная схема индивидуальна и зависит от строения позвоночников, спинного мозга и периферической иннервации. Раздельный контроль сторон общего тела известен у жизнеспособных двухголовых близнецов, хотя конкретное распределение чувствительности и движений индивидуально и зависит от анатомии нервной системы.

После смерти одного близнеца его двигательная сторона не должна автоматически перейти под контроль второго мозга. Если конечность и её нервные пути управлялись нервной системой умершего близнеца, второй не получает новую связь с ними только из-за смерти соседа. Кроме того, общие сосудистые и внутренние структуры делают состояние выжившего крайне опасным. Даже без немедленной смерти от собственных ран длительное существование с неотделёнными погибшими тканями без хирургического вмешательства создавало бы тяжёлые проблемы кровообращения, инфекции и распада тканей. Массивная кровопотеря, тяжёлая травма и шок сами по себе способны привести к смерти в течение часов; одновременно смерть одного из неразделённых близнецов создаёт для второго дополнительные тяжёлые физиологические риски.