Колька вошел в их жалкую темную комнатку и прислонился спиной к косяку в ожидании ругани. И устал, и поближе к двери, выскочить легче, если маменька не в духе.

Но мать только посмотрела на него измученными глазами. Значит, снова с пайком задержка, и маленькую Веру кормить нечем. А уж как и на чем сама мать держится, Колька не представлял. Верно сказал Марат, скорее бы отмучилась, болезная. Не жизнь, каторга.

— Мама, я рыбы немного принес. Сварить надо бы, она свежая, быстро пропадет.

Маленькая Вера услышала о еде и заинтересованно высунулась из-под одеяла. Хорошее одеяло, до сих пор целое и теплое. Одна из немногих вещей, что остались еще с прошлой жизни. В этом одеяле занесли в барак совсем еще крохотную Верку, когда их выселили из флигеля, что в Конюшенном переулке. Целую телегу добра привезли тогда, да распродалось почти все за два голодных года. Что-то продалось, что-то украли. Вот одеяло осталось, оно для Верки, его никак нельзя продавать, хотя соседки не раз приценивались.

Колька не выдержал, улыбнулся живым темным глазкам сестренки и позвал:

— Верунька, вылазь, я тебе хлебушка принес. И брынзы кусочек. Она пахучая, но вкусная!

Девочка шустро схватила угощение и снова нырнула под одеяло, словно мышка в уютную норку.

— Гулять тебе надо, — дрогнувшим голосом сказал Колька. — Солнышко на улице. А солнышко — оно полезное.

— Не в чем ей гулять, выросла из обувки, другой нет, — неприязненно сказала мать. — Рыба, хлеб — откуда?

— Достал, — буркнул Колька.

— Воровать начал, — горько улыбнулась мать. — Не удержался.

— Достал, — упрямо повторил Колька. — Верке кушать надо. Она маленькая, ей расти да расти. И вы бы, маменька, тоже доставали б. Вон тетки с Сапуновской фабрики каждый выходной на Сенной с ситцем стоят. Выносят понемногу на себе и меняют на еду. И ваши с Трикотажки то ж самое делают. Хоть малый, а прибыток.

— Николай!

Женщина распрямилась, и словно сталь в темных глазах сверкнула.

— Я — шанинка! Ни одна курсистка до воровства не опустится! Ничего у меня не осталось, кроме чести, но честь свою не продам! И не смей осуждать мать!

Колька опустил голову, чтоб спрятать ответный блеск в глазах. Теперь, взрослым умом, он ее хорошо понимал. Шанинка. Слушательница знаменитых шанинских женских курсов, где царили свободомыслие и сострадание к нуждам рабочего класса. После переворота потерявшая свое положение, попавшая на самое дно жизни, где ее этот самый рабочий класс обворовал, а теперь притесняет и унижает. Да, может, у нее честь. Только уносить с фабрики наверняка не позволяют работницы. Сами уносят, ей не дают. Работницы с Болотного конца все передружились-породнились, а она — чужая. И никого не разжалобливают ее порядочность и сочувствие страданиям рабочего класса. Жестокое, голодное время.

— И не водись с местной шпаной, сколько раз тебе запрещала! Это они тебя на кривую дороженьку толкают!

Колька распрямился. Погладил сестренку по голове.

— Вы все же сварите рыбу, мама. Она честно добыта, сами ночью ловили. И хлеб честный, мы его на торгу кое на что наменяли. И сменили б вы работу, мама, не место вам в цеху.

— Что?

— На Сапуновке, говорят, старых инженеров вернули. Без них не справились. И на Трикотажке вернут, фабрике без грамотных специалистов никак, рабочий комитет не справляется с технологическими процессами. Сходили бы, попросили за себя. Старые инженеры наверняка вашу фамилию помнят, пристроят в контору, все не в цеху пылью дышать. И паек получше и вовремя.

— Я — шанинка, никому в ноги не кланялась и не буду!

— А Верку как растить?

Мать сердито сверкнула глазами, но промолчала. Колька еще раз погладил сестренку, вздохнул и побрел к выходу. Кто его самого будет кормить и растить, он не упоминал. Зачем? Верка маленькая, а он уже взрослый, сам должен справляться.

Цепкая мамина рука поймала его за плечо.

— Николай, не воруй, умоляю тебя. Кривая дорожка к свету не выведет, только к стенке!

— Я постараюсь, мама, — сдержанно ответил он и ушел.

Друзья нашлись на их излюбленном месте в кустах у Грязнушки. Не просто так сидели, взрослыми делами занимались. Любка очередную корзинку плела, Димка с Маратом заступом подрубали крутой бережок. Не то чтобы пещерка должна получиться, но все ж за ветром, а навесик сделать, то и не под дождем. И печурку земляную Димка обещал сообразить, в которой и коптить можно, и жарить на огне, и сварить чего. И костра со стороны не видно даже в темноте. Обычное обиталище обычных бродяжек, которых по окраинам не пересчитать. По пещеркам и подвалам, по развалинам всяким, по котлам битумным да по чердакам. Но Марат с Левкой осторожные, на чердаке старались только ночевать, понимали, что опасно злить жильцов, выгонят.

И Левка был здесь, веток ему натаскали, на них он и сидел, на солнышке грелся. Под ветками общая ухоронка скрывалась, там их нехитрое хозяйство спрятано вроде чугунка побитого и прочих подобранных на помойке мелочей. Побогаче до переворота жили, много на помойки выбрасывали из того, что еще послужить способно, вот и пользовались. И чугунок там подобрали, и тарелки щербатые, и ложки гнутые да потемневшие, а везучий Димка даже нож сломанный отрыл. И еще примус, только неисправный. Теперь, со взрослым умом, можно бы его починить, только где керосину взять? Дай бог еды добыть на пятерых.

Колька глянул остро — не видна ухоронка со стороны, хорошо припрятали.

— Ну как, сильно ругали? — сочувственно поинтересовалась Любка.

— Терпимо, — кратко отозвался Колька.

— А меня бабка прибить грозилась за то, что бродяжничаю, — поведала Любка спокойно. — Боится за меня, переживает. А я что? Я же с вами, не сама по себе. Да ей, старой, не объяснить.

После чего засунула в рот мелкий сухарик и смачно захрустела.

За последние дни они немножко отъелись, больше не набегала слюна при всякой мысли о еде, но руки все равно так и тянулись что-нибудь засунуть в рот. И Любка сухариком хрустит, и Левка что-то потихоньку жует. И Димка с Маратом жевали бы, да делом заняты. И взрослый ум подсказывает, что привычка жевать привязалась к ним надолго, как бы не на десятилетия. Голодное детство въедается в память накрепко, никакими конфетами не перебить.

Колька посмотрел, как друзья пыхтят с заступом, вздохнул и опустился на корточки у костерка.

— Поговорить надо. Я считаю, мы не туда идем. Как будто маленькие, как будто на два шага вперед не умеем смотреть.

Димка тут же бросил заступ и возмутился:

— Это кто не умеет смотреть? Может, ты? Я вот умею! Я даже знаю, что такое экстраполяция, а вы не знаете и никогда не узнаете!

— Димка! — укоризненно сказала Любка. — Ты снова за свое, снова отделяешься? Договорились же вместе держаться!

— Он не отделяется, — криво улыбнулся Колька. — Просто у него норов, без споров не может. Говори, Димка, смело.

— Я и говорю! Что не так мы делаем? Сеть длинную связали? Связали. Корыто у концовских утащили? Теперь на корыте плаваем, сеть ночами ставим, не надо в воду лезть. Отъелись на рыбе, и Левку отпоили юшкой! А корыто на день притапливаем! В военный склад тропку наладили? Любка четыре раза уже лазила, и не споймали! Мы на нитки и хлеба наменяли, и крупички немножко! И еще один склад присмотрели! Продовольственные склады хорошо охраняются, так мы их и обходим стороной, только вещевые присматриваем! Слазим на другой склад — обувку себе справим, одежку получше. И вот — пещерку роем, обживаемся понемножку! Едим почти что досыта — что не так? Не ндравится, что пропитание добываем?

— Нравится, — спокойно сказал Колька. — А потом? Рыба скоро на глубину отойдет из Грязнушки.

— Придумаем! — уверенно заявил Димка. — Мы сейчас взрослые, умные — и знаем много!

— Придумаем. А потом?

— Да что ты заладил одно да потому⁈

— А я, кажется, поняла, — вмешалась Любка. — Димка, ты не злись. Ты говорил, мы же тебя слушали? Теперь ты послушай: зимой что будет? И через два года? Так и будем по складам воровать?

— Да кто ж знает, что через два года будет? — пробурчал Димка. — Эва ты хватанула!

— Вот. А говорил, на два шага вперед умеешь смотреть.

— Я думал, на два шага — это на два дня вперед, а вон как хватанули!

— Я знаю, что потом будет, — вдруг сказал обычно немногословный Марат. — Пропажи на складах заметят. Часовых накажут, а у складов посадят засаду. Да не военных посадят, а Чека. Они нас и порешают по темноте. А живыми поймают — В Богодуховскую колонию загонят, хищения у армии отдельным разрядом идут, как особо опасные.

На Марата уставились с огромным удивлением. Молчун, но уж выдал, так хоть падай!

— Маратик, ты никак в полную память пришел? — восхитился Димка. — И как, и что⁈ Что знаешь, скажи!

Марат только плечами повел.

— Что, ты и взрослым молчать будешь да отнекиваться? — рассердился Димка. — Без коммуникации нет взаимопонимания! И не делай мне тупое лицо, все ты понимаешь! Брякнул про Чека, напугал, и в сторону?

— Ну, знаю, как клапана менять, — буркнул Марат.

— Чаво⁈

— Тово!

— Вижу, осознали, что помалкивать надо о наших особенных знаниях, — улыбнулся одними глазами Колька. — Спасибо, Марат, так и дальше держи. Ну, думайте пока, а я пойду, вокруг складов погуляю. Посмотрю, что там и как.

— Вместе пойдем! — тут же подскочила Любка. — Я приметливая!

— Нет, Люба, договорились же. Разведывает один, лезет другой, чтоб глаза часовому не мозолить.

Колька легко поднялся, раздвинул ветки, огляделся и ускользнул. Друзья проводили его озадаченными взглядами, а Димка еще и завистливым.

— Интересно, кто он взрослый? — задумчиво сказала Любка. — Кто-нибудь догадался? Я вот запуталась. Он доктор, но и командир, вон как распоряжается. И инженер, и рыбак, и следить умеет… Какая профессия всего этого требует, не пойму.

— Ты себя хоть поняла? — буркнул Димка. — Плетешь корзинки, молчишь, только улыбаешься. Хотя бы нам скажи, чего сейчас знаешь да умеешь, все полегче будет соображать, как еды добыть!

— Да много чего, Митя, очень много, — так же задумчиво пробормотала Любка. — Но оно кусками и непонятно. Одно с новыми знаниями уяснила твердо: чем меньше о себе болтаешь, тем лучше. Это нас всех касается: меж собой знаем, другим ни к чему. Дети мы, и чавокать не забывать, а про интегралы помалкивать.

— Пользы с тех интегралов! — досадливо сказал Димка. — Формулы, формулы в голове! А как к хлебным местам подобраться, не соображу! Один Колька у нас понимает! Удачлив, благородный!

— Он сказал о будущем подумать, — напомнил Марат.

— Вот думаем, и что⁈ На работу детей не возьмут, это без формул понятно! А жрать хочется! И остается только воровать, как и сейчас воруем, потому что кормить нас некому! Концовских семьи плохонько, но кормят, «котловые» к блатным крепко прибились, дальше по тюрьмам пойдут — а мы? Кому мы нужны? Тут взрослые не знают, как выкрутиться.

— В деревню, на землю, — неуверенно сказала Любка.

— Ага, а кто нам ту землю даст, детям? А обрабатывать? И не знаем как, и сил не хватит. Вон сидишь ты с бабкой на земле, и как оно, сытно? Босиком, и платье драное! А худая — ребра под кофтой видны!

— То прежде, когда дурой была! А теперь огород посажу, глядишь, что и вырастет!

— А знания агрономические есть? — поддел Димка. — А семена? А местные огород не обнесут?

Любка надулась и замолчала.

— Я знаю, как с железом работать, — вздохнул Марат. — Теперь. Но там силы нужны. И инструмент. Если только года через три.

— И только тебе, — въедливо заметил Димка. — А я медь от бронзы не отличу, а чугун от стали. Слова только знаю. И руки у меня… не очень ловкие.

— А Колька наказал подумать! — упрямо напомнила Любка. — Значит, что-то он увидел!

— Вот придет и расскажет!

— А самим? Или мы глупые?

— Я не глупый! — нахохлился Димка. — Но выхода не вижу!

— А ты порассуждай вслух, а мы поддержим, — тихонько посоветовала Любка.

— Ну если только порассуждать… Родителей у нас нет, чтоб кормили, это очевидно. И сил нет, чтоб как взрослым работать, это тоже очевидно.

— И знания наши взрослые нам не в помощь, — пробормотала Любка. — Или в помощь? Димка, ты же в математике теперь силен? Если прийти к профессорам университетским…

— Ага! — едко сказал Димка. — Так они и послушают. В профессорской среде тоже конкуренция. Они друг дружку поедом едят, что им ребенок? Будь я хоть гением, и слушать не станут, а я не гений! Они свои теплые места защищать будут изо всех сил!

— А то ты знаешь, как оно там!

— Я — знаю!

— А кто еще нас может кормить, кроме родителей? — вдруг спросил Марат.

Друзья замолчали. Переглянулись.

— Приют? — неуверенно сказал Димка. — Вы серьезно? Там же голодуха! И болезни! И вши! Вон Серафимовский приют на прошлом годе почти весь вымер — тиф!

— А ничего, кроме приюта, в голову больше не приходит, — растерянно пробормотал Димка. — Так-то оно да, там хоть плохо, а кормят, зиму пересидеть можно, и учат чему-то… но что-то страшновато. Там же старшие. Здесь от них убежать можно, а там как? Бить будут, на себя заставят по улицам побираться. А здесь мы на воле. А воля — она… сладкая! Левушка, а ты что молчишь? Или еще память взрослую не обрел?

— Обрел, — признался Левка. — А молчу, потому что смотрю. И вижу.

— И что ты видишь, Левушка? — очень серьезно спросил Марат. — Скажи нам, вдруг поймем?

— Небо горит, как пламя, а над всею страной плещется алое знамя… — прошептал Левка, светло улыбнулся и замолчал.

— Левушка…

— В нашем роду все были такие, — тихо сказал Левка. — Певцы да музыканты. Далеко вперед видели. А что — не всегда понятно. Если б наших немцы не поубивали, я бы вырос и тоже стал таборным… Пламя вижу впереди. Костры страны горят жарко, многих сожгут, и нам то же грозит… Марат, и ты в огне. Ты командиром будешь. Только доживи. Опасно для тебя впереди, везде опасно, и огонь караулит. Опасайся огня, и своих опасайся. Не бойся, но опасайся, больше ничего не скажу.

— Так война вроде только что закончилась, — озабоченно сказал Димка. — Что-то ты путаешь, Левушка.

— Нет, — серьезно сказал Марат. — Левка — он такой, он и раньше видел, что с нами будет. Я запомню про огонь, Левка, хорошо запомню.

Колька появился ловко и бесшумно. Вроде только что его не было — и вот уже присаживается у костерка как ни в чем не бывало.

— Ну как, посмотрел, Колька? — оживилась Любка.

Всё интересно Любке — ей на склад лезть, надо знать в подробностях, как там и что, любая мелочь может пригодиться.

— Посмотрел, — кивнул Колька. — Не мы одни со склада воруем. Прямо днем тащат, подводами. Даже и не скрываются особо. Подводы грузят, а ни записей об отгрузке, ни проверки грузов нет. И солдатики в сторону смотрят. Там настоящая банда промышляет, не ровня нам. Все в сговоре.

— Воруют, и что? — сплюнул Димка. — Мы вот тоже воруем.

— Не, брат, там совсем другое дело, — задумчиво прищурился Колька. — Мы воруем с голодухи, иначе помрем, а там воруют, чтоб обогащаться. А это совсем, совсем другое дело. Вот из-за таких банд мы и живем плохо. Разруха, так это называется. Но мы эту разруху к своей пользе повернем.

— И как, Колька, можно повернуть в свою пользу то, что на складах воруют? — не понял Димка.

— Я вот что придумал, — сказал Колька, огляделся и понизил голос. — Никому мы не нужны, так надо самим к хлебному месту прибиваться. А где у нас хлебные места?

— Фабрики, куда нас не возьму, да приюты, куда сами не пойдем, хоть на аркане тащи! — фыркнул Димка. — Только что без тебя обговорили.

— Не, брат, ошибаешься, — усмехнулся Колька. — Есть еще одно хлебное место. Самое хлебное. Власть. А власть сейчас большевики взяли. Вот к ним и надо прибиваться.

— Да зачем мы им сдались, большевикам? — возмутился Димка. — Как скажешь! Они вон какие важные, все с наганами ходят да в кожанках! А мы кто? Босота мелкая!

— Они, конечно, важные, — снова усмехнулся Колька. — Да только не очень умелые. Власть взяли, порядок навести не могут. У них склады обносят, а они и не видят. А мы видим. Чуешь, к чему клоню?

— Чую, и еще как! — сердито сказал Димка. — Доносчиками в полиции прислуживать? Воры узнают — прирежут!

— Мы их сами прирежем, — сказал Колька, и жестокий огонек сверкнул в его глазах. — Огромный костер большевики разожгли, не потушить! Времена изменились. Большевики говорят, у них власть народная! Вот пусть народ защищают! Нас защищают! А уркаганы народу не нужны! И не доносчиками мы будем, а разведчиками!

— Ну, если разведчиками, тогда другое дело, — недоверчиво протянул Димка. — А получится? Склады ж не просто так обносят, а по сговору! Там наверняка и милицейские в доле. У милицейских пайка маленькая, могли соблазниться приварком!

— А мы не в милицию пойдем, — твердо сказал Колька.

— А к кому еще можно пойти? За воровство милиция отвечает!

— Мы пойдем в ЧеКа.

Страшное слово громом прокатилось над Грязнушкой, и дети испуганно притихли. ЧК! Жуткая организация. Карающая рука революции, не хухры-мухры! ЧеКа пристрелит, глазом не моргнув! Сколько мешочников ЧК к стенке поставило в прошлые годы, страшно вспомнить! Да и родню у Кольки кто приговорил? Даже на Болотном конце о ЧеКа упоминают шепотом и с оглядкой, на Болотном у всех руки воровством запачканы.

— Ну, значит, ЧК, — рассудительно сказал Марат. — Тебе, Колька, виднее, больше нас понимаешь. Страшно, но все лучше, чем по зиме в приют. А они паек дадут?

— Обязательно дадут, — улыбнулся одними губами Колька. — Только надо это дело правильно обставить.