Отвлекаюсь на стук в дверь.

– Нина Ивановна, к вам Ермолаева.

– Пусть заходит, – набивая текст, отвечаю машинально.

Отписываю дело, но думаю об информации, которую щедро вывалил на меня Рогов. Надо бы навестить Светлану. Кажется, она искренне меня ненавидит, только не понимаю за что: я Мершиковой помогала и поддерживала столько, сколько мы знакомы. Она же, прикрываясь мандатом мужа, попыталась скрыть наркотики на заводе. Понятно, что Мершиков оформил предприятие на жену, чтобы официально не иметь активов, но был ли он замешан в деле с самими наркотиками, следователи не уверены.

По документам, которые принёс мне Иван, следователи нашли свидетелей, и всплыли новые факты. Похоже, то страшное происшествие – злая насмешка судьбы. Кладовщик принёс со склада не ту коробку. Случайно среди сотен других выбрал именно ту, что за безобидной накладной скрывала наркотики. Возможно, кто-то «помог» опасному веществу попасть в руки кладовщика. Рогов был мрачен как туча. Я его понимаю: тогда никто и не заикнулся о наркотиках! Мершиков ли заткнул рты людям или кто-то ещё? Дело всё ещё запутанно.

А Светлана каждый день меняет показания. Теперь она утверждает, что это я подставила её и мужа. Прислушиваюсь к себе: каково это – ощутить себя в шкуре Эскобара? Гаденько как-то.

Дверь открывается.

– Ниночка, это я, – смущённо произносит тётя Таня. – Извини, что отвлекаю тебя от работы.

– У меня обеденный перерыв, – закрываю ноутбук. – Вы не отвлекаете.

– Ты не пообедала? – ахает соседка. – Из-за меня!

– Не из-за вас, – качаю головой. – Присаживайтесь. Вы принесли тот документ?

Ермолаева суетливо вынимает из сумочки лист бумаги, а я с сочувствием смотрю на её руки. Теперь они ухоженные, с идеальным маникюром, но всё равно видно, сколько их хозяйке пришлось работать, чтобы и самой выжить, и сына вырастить. А тот богатый и влиятельный офицер, который закрыл глаза на тяжёлую жизнь любовницы с ребёнком, теперь требует подписания брачного контракта. Честно говоря, к биологическому отцу Ивана неприязнь у меня с каждым днём только растёт.

Погружаюсь в чтение. Нужно бы позвонить Женьке, она говорила, что не пойдёт на обед. Мельком смотрю на соседку, нет, лучше сама схожу.

– Простите, – говорю, – мне нужно поговорить с адвокатом. Подождите, пожалуйста. Люда, принеси чай.

– Не нужно, – смущается тётя Таня.

Я же иду к Женьке, вижу её весело болтающей с новеньким охранником.

– Вот почему ты на обед не пошла, – шучу я. – Стройнеешь!

Женя кокетливо заправляет локон за розовое ухо и отвечает:

– Да зачем мне? Я и так хороша!

Парень кивает, но, повинуясь моему многозначительному взгляду, быстро ретируется к посту. Я же иду за подругой в её кабинет и показываю контракт:

– Что думаешь?

Женька смахивает с лица игривую улыбку, на глазах превращается в другого человека: жёсткая, хваткая, она быстро пробегает взглядом по строчкам.

– Страннее брачного контракта не встречала, – откладывает листы, чешет затылок. – Создаётся впечатление, что его составил не мужчина, а женщина. Если бы захотела выйти замуж лишь для того, чтобы через год развестись и отжать у мужика всё его имущество.

– Но предложил контракт именно жених, – мрачно говорю я. – И мне всё это очень не нравится.

Рассказываю про давнюю любовь этих двоих.

– Может, тебе стоит поговорить с этим Василием, раз так сильно переживаешь за соседку? – приподнимает тонкие брови Женя. – Если хочешь, я буду её представителем.

– Спасибо, – благодарю подругу.

Поднимаюсь, а Женька, уже выбросив дело из головы, щебечет о новеньком охраннике. Мол, не женат и такой милый. Я рассеянно, не слушая, киваю.

– Кстати, помнишь того охранника, который в реанимации лежал?

– Павел? – замираю я у выхода. – Что с ним?

– Его выписали, – отвечает Женька.

Жму плечами и открываю дверь, а подруга продолжает:

– Но у больницы его сбила скорая. Насмерть. Антон сейчас рассказал. Похороны завтра.

Растерянно прикрываю за собой дверь Женькиного кабинета, смотрю на серую стену. Скорая помощь сбила? Как так? Это же с какой скоростью она должна была подъезжать к больнице, чтобы пострадавший погиб на месте?

– Нина Ивановна! – Поворачиваюсь и вижу, как ко мне бежит Люда: – Роза в законе по городскому звонит!

– Тсс, – оглядываюсь и шиплю на помощницу: – Работать здесь надоело?

Вот же девчонка бестолковая! То, что мы между собой называем так судью из областного, не значит, что Люда может орать об этом на всю Ивановскую. Двери в суде тонкие, уши за ними большие и чувствительные. Многие из тех, кто в тесной компании смеётся над Розой Игнатьевной, радостно подставят соседку. Вздрагиваю: соседка! Тётя Таня одна в кабинете, а должен прийти Ваня. Бегом возвращаюсь к себе и выдыхаю: Вани нет. Отдаю соседке листы и визитку Женьки.

– Ничего опасного для вас мы не усмотрели, но всё же советую подписывать документы в присутствии адвоката. Это моя хорошая знакомая, она согласилась помочь. Позвоните ей и договоритесь о времени встречи.

Ермолаева, рассыпаясь в благодарностях и извинениях, смущённо отступает к выходу. Я же, отнекиваясь (ничего же не сделала), прощаюсь с соседкой и звоню Рогову.

– Степан Деомарович, – тихо спрашиваю я, – а почему вы и словом не обмолвились об уби… о гибели охранника, в смену которого похитили Мершикова?

– Покоченушта! – рыкает Рогов. – Нина, я перезвоню.

Отключается, а я недоумённо смотрю на сотовый. Степан Деомарович крайне редко обращался ко мне без упоминания отчества, а такого ответа я от него вообще никогда не слышала. Телефон оживает, вижу номер Вани, отвечаю:

– Ты уже здесь?

– Да, жду внизу, – сухо отвечает он.

Я хватаю сумочку и иду к выходу, от обеденного времени осталось десять минут, лучше поговорить с Ваней на улице.

Сбегаю по лестнице в нетерпении: права ли я в своих предположениях? Сердце бьётся так, будто я не со второго этажа спустилась, а поднялась на десятый. Киваю охраннику, который приглянулся Женьке, и выскакиваю из здания. У дверей какое-то столпотворение, я с трудом просачиваюсь сквозь толпу. Времени на разговор с Ваней мало, но я мгновенно забываю об этом при виде его самого.

Высокий, длинноногий и широкоплечий, он великолепно смотрится в любой одежде, но я не могла и представить, как ему идёт строгий костюм-тройка. Белоснежная рубашка и идеально завязанный галстук, который можно увидеть лишь на успешном бизнесмене, но передо мной стоит соседский парень Ваня. Протягивает мне букет алых роз и улыбается так нежно, что сердце замирает. Машинально беру цветы, смотрю на парня недоумённо:

– Зачем это?

– Просто захотелось тебя порадовать, – отвечает он и, поцеловав меня в щёку, уходит.

– Эй! – возмущаюсь я. – А обещание?

– Выполню вечером! – не оглядываясь, поднимает он руку.

Слышу, как помощницы судьи Родионовой обсуждают упругий зад моего поклонника, и от понимания произошедшего по шее ползут мурашки. Вот же… лис! Притворился, что принимает мои условия, договорился о встрече, а сам сделал ход конём. И это его «Выполню вечером!» прозвучало очень двусмысленно. Ощущая, как краснею, молча кусаю губы. Вот как теперь повернуться, зная, что за спиной собрались самые языкастые кумушки нашего серпентария?

А цветы красивые! Сочные тугие бутоны, бархатные лепестки, зелёные шёлковые листочки на тонких длинных стеблях. Умопомрачительный аромат щекочет ноздри, хочется уткнуться в соцветия носом и насладиться моим первым нормальным букетом, как в мультике «Просто так». Вот только Иван подарил их не просто так. Он заявил миру, что мы встречаемся. Набираю сообщение на телефоне: «Проставляешь, что теперь начнётся у меня на работе?»

«Да. Все будут знать, что у тебя есть мужчина».

«Но это неправда».

«Правда. Мы решили вчера, что стали сексуальными партнёрами».

Бессильно опускаю руку с телефоном и смотрю на небо. Вот как можно было не обговорить этот вопрос? Я имела в виду, что мы будем встречаться тайно, но Ваня не обязан читать мои мысли. От злости замахнулась букетом, метя в урну, как ко мне подскочила Люда:

– Нина Ивановна, там Роза в за… Роза Игнатьевна звонит! Говорит, что-то срочное…

Чертыхаясь, – да что я ей сегодня так понадобилась? – пробираюсь сквозь толпу и бегу наверх, оглядываюсь на едва плетущуюся Люду:

– Что опять?

Помощница хитро улыбается, и я понимаю, что меня снова разыграли. Но на этот раз я не против, ведь Люда выручила меня, вызволив из не очень приятной ситуации, избавила от расспросов и косых взглядов. Всучиваю ей букет:

– Молодец!

И скрываюсь в кабинете. Зарываюсь в работу так, что почти не реагирую на звонки и сообщения. Конечно, новость разлетелась голубями от дворового кота во все стороны. Даже Роза снова позвонила, крутила-вертела, пыталась выведать хоть что-то, но я упрямо сворачивала разговор к текущим делам.

– Нина Ивановна?

Поднимаю голову, вопросительно смотрю на Люду, помощница мнётся:

– Можно пойти домой?

Киваю рассеянно и снова погружаюсь в дело.

– А розы? – несмело спрашивает она.

– Забирай.

Я от злости на себя, на Ваню и на весь свет наконец доделываю сложный долг, с которым никак не получалось уложиться в срок. Лишь спустя некоторое время, закрыв файл, понимаю, что отмахнулась от Люды цветами Вани. После неприятного укола досады приходит мстительное удовлетворение: букет не был подарен для моего удовольствия, как во всеуслышание заявил сосед, а был лишь ходом игрока. Хочешь поиграть, Ваня? Я тоже могу.

Зеваю, потягиваясь, сморю на часы: ого, как поздно! Вызываю такси и, отключив технику, иду к выходу. Новенький дремлет на посту, и я тихонько проскальзываю мимо. Я так устала и вымоталась, что не раздражаюсь на болтовню таксиста, расплачиваюсь с чаевыми, поднимаюсь к себе. Мстительно смотрю на дверь соседа: вот так! Ответный ход. Не дала я тебе возможности «исполнить вечером». Вечер остался во вчерашнем дне.

Открываю замок и вхожу в квартиру. Сумка выпадает из моих рук. Коридор мягко освещён десятками мерцающих свечей, а пол усыпан лепестками роз. Слышу приглушённую романтическую музыку и ругаюсь сквозь зубы. Леська решила воспользоваться тем, что родителей нет дома, а я постоянно на работе? Вот я её сейчас… Нет, сначала тому, кого сестра решила впечатлить этим киношным приёмчиком, член бантиком завяжу!

Хлопаю дверью (пусть хоть трусы наденет!) и врываюсь в комнату. И здесь свечи, стоят сердечком, в середине которого тоже лепестки роз. На столике два бокала и бутылка вина. Ни сестры, ни её таинственного ухажёра не вижу. И тут меня со спины обнимает Ваня. То, что это он, я точно знаю. Как я это поняла? Просто сердце замерло на миг и, обливаясь горячей кровью, понеслось вскачь.

Оборачиваюсь, и наши губы соприкасаются. Поцелуй становится всё жарче, страсть выжигает мне нутро, даже, кажется, кровь в венах вскипает. Я зла на Ваню и хочу его безумно. Он всё ещё в том строгом костюме, лишь галстук слегка ослаблен. Злость растёт вместе с желанием. Мой ход? Хорошо.

Медленно развязывая галстук, стягиваю его и, проводя рукой по широким плечам Вани, обхожу его. Беру за запястья и стягиваю руки парня галстуком. Шепчу на ухо:

– Ты был очень плохим мальчиком.

Как мне пришла такая идея? Как-то я смотрела фильм. Один из ухажёров вытащил меня в кинотеатр, но я проспала почти весь сеанс. Выслушала о себе много нового: мужчина решил, что я благосклонно отношусь к его недвусмысленному вниманию. И ведь проглотила и нежные нашёптывания, и полуобъятия, и поглаживания коленок. Поклоннику было невдомёк, что я просто крепко сплю. Поэтому когда он полез под юбку и получил сумочкой по носу, то оскорбился до глубины души! Прижимая к окровавленному лицу платок, под хохот довольных зрителей, которые не только кино посмотрели, но и насладились мини-спектаклем, выскочил из кинозала.

Я же, выспавшись, доглядела фильм, который оказался весьма фривольной экранизацией только для взрослых. Интересная атрибутика и красивые обнажённые тела меня тронули мало, а вот количество статей, которые можно было вменить главному герою, впечатлили! Мужчине тому я на Новый год на корпоративе торжественно вручила пачку носовых платков и плётку. Сослуживец не понял юмора и перевёлся в другой суд.

Кто бы мог подумать, что в настолько романтичный момент я вспомню именно об этом? Да, в фильме была плохая девочка, но… Сценарий можно менять по мере необходимости. От одной мысли об игре мой голос зазвучал хрипло.

– Раздевайся.

Ваня застывает, медленно поворачивается, смотрит молча. Миг, и в его голубых глазах появляется чертовщинка, а красивые губы расплываются в улыбке. Я же дрожу от возбуждения и собственной выходки, но отступать не намерена.

– Это несколько затруднительно, – шепчет он и указывает взглядом вниз. – Мои руки связаны.

– Тогда, – едва дышу я, а в лицо бросается краска, когда решаюсь, – я тебе помогу.

Неторопливо опускаюсь, запрокидываю голову, неотрывно глядя в его глаза. Руки мои касаются пряжки ремня на брюках. Ваня судорожно втягивает воздух. Уголки губ его подрагивают, кадык дёргается. Парню явно нравится эта игра, и я смелее расстёгиваю ремень. Медленно вытягиваю его из шлёвок и шутливо несильно хлопаю Ваню по бедру:

– Придётся тебя наказать.

Ваня сжимается, глаза его темнеют, а брюки у моего лица оттопыриваются так сильно, что я не сдерживаю довольной улыбки. До сих пор он доминировал в постели, но сегодня я хочу иного.

Слегка наклоняю голову набок и лукаво смотрю исподлобья. Медленно приоткрываю рот и, почти касаясь губами ткани брюк, шепчу:

– Какое же наказание придумать?

Ваня не сдерживает стона, прожигает жадным взглядом, рычит:

– Нина…

Я качаю пальчиком и прикасаюсь им к своим губам:

– Тсс. Я не разрешала тебе говорить.

Поднимаюсь медленно, прижимаясь к Ване, провожу грудью по его торсу, поглаживаю ладонями, стягиваю пиджак с широких плеч. Теперь Ваня дважды пленён: связан галстуком и обездвижен пиджаком. Мне это нравится, хочется испытывать власть над привлекательным и сексуальным мужчиной.

Кусаю нижнюю губу, и Ваня судорожно вдыхает, тянется ко мне за поцелуем, но я отстраняюсь и резким движением разрываю на нём великолепную белоснежную рубашку. Треск ткани, отлетевшие пуговицы и вздымающаяся грудь Вани. Как же он красив! Провожу кончиками пальцев, обрисовывая мускулы, и хрипло спрашиваю:

– Так что ты хотел мне рассказать? Начинай… Если ты замолчишь или мне не понравятся ответы, то… тебе не понравится, что будет.

Мне хочется дразнить Ваню, потревожить его фантазию, подстегнуть страхи и страсть. Останавливаюсь и слегка приподнимаю брови. Ваня понятливо начинает:

– Я хотел признаться тебе…

С первыми же звуками я продолжаю ласкать его тело, поглаживать, вырисовывать узоры вокруг аккуратных сосков. Голос Вани прерывается, переходит на хрип, но стоит ему замолчать, я отвожу руки.

– …что не сбегал из войсковой части. Мне… – Я касаюсь впадинки пупка и провожу указательным пальчиком по тёмной полоске ведущих вниз волосков. Ваня прикрывает веки, а я останавливаюсь на поясе его брюк. Ваня поспешно продолжает: – Мне предложили службу в закрытой части внутренних спецвойск, и я согласился. Нина… пожалуйста…

Я улыбаюсь и медленно расстёгиваю пуговицу брюк. Слушая рассказ Вани о службе, опускаю ткань, освобождая покачнувшийся член. Осторожно провожу кончиками пальцев по стволу, очерчивая набухшие венки, прикасаюсь к плоти губами. Ваня подаётся бёдрами вперёд, но я отстраняюсь. Я не наигралась, а он ещё не всё мне рассказал.

– Хочу узнать, что произошло в ночь, когда похитили Мершикова, – шепчу, легко касаясь губами головки члена Вани.

Ваня хрипло рычит, но не двигается. С трудом произносит:

– Не могу… Это опасно. Ты и так пострадала…

– Тебе не кажется, что я могу пострадать сильнее, если буду в неведении? – уточняю я и провожу языком от головки члена до его основания.

Ощущаю, как Ваня дрожит, слышу шёпот:

– Какая сладкая пытка…

– Продолжу, только если понравится ответ, – с удовлетворением отвечаю я.

– Мершиковы лишь марионетки, – сдаваясь, выдыхает Ваня. – Мы пытаемся вывести на чистую воду того, кто стоит за ними.

– И кто же стоит за ними? – Мне хочется сдаться самой, но я продолжаю игру, пытая и себя. Внизу живота скручивается обжигающий жгут, лоно пульсирует от желания. – Скажи мне!

Обхватываю головку члена губами, и Ваня едва может говорить:

– Это…

Тут к моему горлу подкатывает ком. Я давлюсь и, отшатнувшись, вскакиваю. Сбивая горящие свечи, бегу в ванную комнату. Склоняюсь над раковиной и, проклиная хлор и одноглазого преступника, жалею об испорченном вечере. Тошнота всё не проходит, уже саднит горло, на глазах выступают слёзы.

Появляется Ваня, он освободился от пут и натянул брюки.

– Нина, тебе плохо?

Я даже ответить не могу, спазмы не отступают. Лишь машу ему, чтобы ушёл. Мне стыдно и неприятно, что он видит меня такой. Ваня не обращает внимания на мои манипуляции, обнимает и, поглаживая по спине, протягивает полотенце. Велит:

– Ну-ка, собирайся. Едем в больницу.

* * *

Симон Лазаревич с улыбкой смотрит на меня, снимает старинный, видавший виды тонометр, затем хитро косится на Ваню:

– А этот молодой человек ваш…

– Сосед, – говорю.

– Мужчина, – одновременно произносит Ваня.

Скриплю зубами и чувствую, как опалило щёки. Доктор понимающе усмехается и продолжает:

– Мне кажется, я знаю причину недомогания, но подождём результата анализов. Придётся вам провести ночь здесь.

– Хорошо, – киваю.

Ваня отвечает на звонок и отходит в сторону. Слышу его приглушённое:

– Да, звонил. Ниночке нехорошо стало, я отвёз её в больницу. Будь другом, потуши свечи в квартире родителей. Я кое-что погасил, но там ещё много. Как бы пожара не случилось. Да, я сильно испугался, Нина была такая бледная.

Я с трудом отвожу взгляд от его спины и хмурюсь.

– Семён Лазаревич, не слишком ли долго я не могу избавиться от последствий отравления хлором? Я и соду пила, и прошла курс детоксикации, но…

– Не спешите, дорогая моя, – прерывает меня врач. – Отдохните. А утром по результату анализов я выпишу необходимые препараты.

– Мне повезло, что сейчас ваше дежурство, – благодарно улыбаюсь я.

– Вы вообще, – он косится на Ваню, – невероятно везучая девушка. Позвольте откланяться!

Он поднимается и, пожав руку Ване, выходит из палаты. Парень присаживается ко мне на кровать и, накрыв мою кисть горячей ладонью, смотрит с бесконечной заботой:

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше, спасибо, – отвечаю и киваю на телефон. – Леся?

– Она уберётся в квартире, не переживай. – Щёки Вани розовеют, уголки губ дёргаются: – Жаль, что пытка… так быстро закончилась.

Смущённо отвожу взгляд, но Ваня обхватывает мой подбородок, приникает к губам жадным ртом, нежно исследует нёбо горячим языком. Отстраняется и шепчет:

– Когда же ты перестанешь меня стесняться?

– Я не тебя стесняюсь, – вздыхаю я, – а себя. Точнее, своего возраста.

– Глупенькая, – улыбается Ваня.

– Да ладно? – распахиваю глаза. – Зря столько училась?

– Хорошо, – тут же соглашается Ваня, – умненькая. А раз так, то поймёшь, что мне неважно, сколько тебе лет. Ты для меня самая красивая, молодая, сексуальная…

– Но сколько это будет продолжаться? – перебиваю и горько улыбаюсь. – Красота женщины быстро увядает, а моя угаснет ещё быстрее.

– А ещё утверждаешь, что не дурочка, – мягко улыбается он и, подавшись ко мне, шепчет: – Я люблю тебя не только глазами, но и сердцем. А в нём ты всегда останешься самой прекрасной женщиной на земле!

И целует так нежно и осторожно, что я замираю, будто ощущаю мимолётное прикосновение крыльев бабочки. А в мыслях сумбур и в душе разлад. Может, действительно Ваня прав и стоит наслаждаться этим моментом? Вздрагиваю и смотрю в глаза парня.

– Ты сказал, что испытал такое, что заставило тебя жить сегодняшним днём. Что же с тобой произошло?

– Жизнь, – грустно улыбается Ваня и берёт мои руки. Поглаживая пальцы, продолжает: – Когда смерть ходит рядом, начинаешь ценить жизнь в каждом моменте, потому что следующего может не быть. Моя служба порой была…

Я застываю в ожидании продолжения, но Ваня лишь качает головой:

– Не хочу вываливать на тебя это. Просто знай, что я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы над твоей головой никогда не сгущались тучи.

– Говоришь так, будто в твоей власти влиять на погодные условия, – усмехаюсь я, но Ваня смотрит серьёзно. Киваю: – Я верю тебе. Понимаю, что та папка меня от чего-то защитила, но и ты пойми. Я не такая слабая и беззащитная, как может показаться. И сумею постоять за себя. Когда я поехала в дом Мершикова с Роговым и моя жизнь висела на волоске…

– Что? – белеет Ваня.

Испуганно сжимаю его пальцы.

– Всё хорошо, я же не пострадала.

Ваня поднимается и, отвернувшись, тихо произносит:

– Я же договорился с ним. – Усмехается и качает головой. – Решил, что если сделаю это, то тебя не тронут. – Поворачивается и, упав перед кроватью на колени, произносит: – Я самонадеянный дурак, Нина! Ты была права. Я так отчаянно хотел доказать, что не ребёнок! Но доверчиво рискнул самым дорогим и едва не потерял. Прости меня.

– Ты меня пугаешь, – невольно дрожу. – С кем «с ним»? О чём ты говоришь?

– С Мершиковым, – признаётся Ваня.

У меня по спине мурашки ползут, глаза расширяются.

– Ты пошёл на сделку с этой сволочью?!

– Я хотел тебя защитить, – упрямо говорит Ваня.

– О да, – усмехаюсь, – великолепно справился! Он меня едва не…

Замолкаю и смотрю на Ваню растерянно и недоверчиво. Боюсь озвучить свою догадку, но сейчас, глядя на произошедшее по-другому, вижу общую картинку. Словно один кусочек изменил весь пазл.

– Ты сказал в ту ночь, что Мершиков не причинит мне вреда. Каюсь, я подумала, что ты его убил.

– Увы, нет, – жёстко усмехается Ваня, и меня от этой его ужимки передёргивает.

В кого превратили моего соседа в спецвойсках? Словно передо мной сидит не паренёк, которого я когда-то учила танцам, а незнакомый мужчина, опасный и жестокий. Но нет! Ваня не может быть таким. Сцепляю пальцы и, опустив глаза в пол, осторожно осведомляюсь:

– Но мог бы? – Злюсь на себя за этот вопрос. Зачем спрашивать, если не хочешь получить правдивый ответ? Да и Ваня молчит. Выдыхаю: – Что же тогда произошло? Расскажи мне, наконец!

Ваня целует мои руки и смотрит исподлобья. От его виноватой улыбки становится совсем тоскливо. Говорю:

– Хорошо, тогда начну я. Ты… Нет, это не под силу одному человеку, да к тому же я видела и других мужчин в масках. Вы следили за Мершиковым, чтобы поймать на этого червяка ту хищную рыбу, которая стоит за наркотиками? Я говорю не про те наркотики, что нашли сейчас, а про те, из-за которых погибли люди якобы от отравления хлором? Так?

Ваня смотрит прямо, не моргает, не улыбается, взгляд гнетущий. Думаю, это можно считать за «да». Вздыхаю тяжело и поджимаю губы. Вот и отгадка.

– Интересно, значит, некто знал, что на самом деле произошло, но в то время не стали выводить преступника на чистую воду. Интересно почему? – Ваня, конечно, молчит. – А теперь вдруг решили поиграть в рыбака и рыбалку? И как же ты «договорился» с Мершиковым, если он был наживкой?

– Я защищал Мершикова, Нина, – наконец говорит Ваня. – Это было моё задание. Рассказать об этом никому не мог, так как был под присягой. И ослушаться не в силах. Помнишь, я легко и незаметно пробрался к вам в суд? И даже стереть видеозаписи с…

– Стой-стой, – перебиваю его. – То есть Фёдор Петрович служил приманкой добровольно? – Нервно хохотнув, качаю головой. – Эта гнида, зная, что его защищает государство, решил воспользоваться тем, что вы подтёрли записи с камер.

Замолкаю, не в силах продолжать. Ваня снова целует мои руки и смотрит жёстко.

– Я бы никогда не допустил этого, Нина. Я обходил периметр, а когда вернулся, увидел, что происходит, и… – Взгляд Вани потемнел, губ коснулась стальная усмешка. – Едва не потерял того, кого должен был охранять. Потом я объяснил Мершикову, что можно, а что нельзя, если он и дальше хочет, чтобы его защищали.

Смотрю на Ваню: он заикнулся о записях с камер. Это он их стёр? Видимо, так же легко, как у нашей соседки Митюговой. Просто человек-тень! Это его в спецвойсках так обучили? Просачиваться туда, куда никто не может, стирать то, что никто не видит, и уходить так, что… Как тогда Ваня сказал? «Меня тут и не было». Только сейчас мне стал понятен смысл фразы.

Но тогда это значит, что на охранника напал не сам Мершиков. Неужели Ваня мог подвергнуть опасности жизнь невиновного человека?

– Ты знал, зачем Мершиков подъехал ночью к суду? – спрашиваю я.

– Разумеется, – кивает парень, и у меня ёкает сердце. Знал? Ваня продолжает: – Потому и был удивлён, когда увидел тебя.

Тут приходит моя очередь удивляться:

– Как так? Зачем же Мершиков там был?

– Чтобы передать ту самую папку, которую я потом, когда жена Мершикова похитила мужа, отдал тебе.

Моргаю: а я только решила, что мне стало всё понятно! Я всего лишь была для Мершикова алиби. Ну и в случае моего возможного согласия – приятным времяпрепровождением в ожидании некой встречи.

– А та папка? – осторожно уточняю я. – От кого она должна была меня защитить? От того, с кем встречался депутат? – Спина холодеет, когда я продолжаю: – Ночью у суда… И охранник попадает в больницу. А потом его сбивает скорая…

Перед глазами темнеет, к горлу снова подкатывает ком. Я прижимаю руку ко рту и пытаюсь подняться, чтобы убежать в туалет, но Ваня удерживает меня, подаёт утку, говорит:

– Тише, тише. Не сдерживайся.

Зажимаю рот и, ощущая жуткую тошноту, мотаю головой. Вот только не при нём! Ваня настаивает, не отпускает, и мне приходится сдаться. Он протягивает мне салфетки, которыми я утираюсь, гладит по спине, говорит нежные слова. А я от стыда готова сквозь землю провалиться! Ведь образ прекрасной, сильной, независимой женщины рушится вмиг. Я и так переживаю, что стара для него, а теперь ещё и немощна.

Вырывается стон от отчаяния, и Ваня тут же настораживается:

– Тебе хуже? Вызвать врача?

– Нет, – качаю головой. – Мне лучше. – Начинаю злиться: – Тебя дома не ждут? У тебя мать скоро замуж выходит, а ты ночами пропадаешь!

– Ага, – с удовольствием поддакивает Ваня и подмигивает. – И это самый чудесный подарок, который я могу ей… им подарить, тебе не кажется? Думаю, мама и её мужчина проводят время не хуже, чем мы.

– Надеюсь, намного лучше, – ворчу я, а Ваня смеётся и целует меня в висок. Я же уныло кошусь на утку и снова зажмуриваюсь. Потом вздрагиваю и недоумённо смотрю на Ваню: – Её мужчина? Почему ты так его называешь?

– А как ещё его обозвать? – пожимает плечами Ваня. – Дядя Вася? – Ухмыляется. – Не по погонам как-то. То, что Василий Анатольевич получил руку моей матери, не даёт мне права ломать субординацию.

– Но он же твой… – вскрикиваю я и осекаюсь. Вдруг тётя Таня ещё не призналась сыну? Ей явно не понравится, что я раскрыла тайну до неё. Тяну: – Э… Он же больше не твой командир. Ты отслужил.

– Срок проходит, субординация остаётся, – пожимает Ваня широкими плечами и улыбается. – Тебе отдохнуть надо. Поспи, а я побуду рядом. Хочешь, песенку спою?

– Марш «Славянки»? – усмехаюсь. – Нет уж, спасибо!

Ваня улыбается и, осторожно уложив меня, накрывает больничной простынкой. Усаживается рядом и, поглаживая кисти рук, тихонько начинает петь композицию, под которую я танцевала двадцать лет назад. Поёт он на английском, но я давно знаю перевод этой замечательной песни.

Улыбаюсь, а дыхание перехватывает. Как я танцевала тогда! Я не просто совершала заученные движения, я вкладывала в танец душу и сердце. Выражала рисунком танца свои мечты. Оттого сейчас внутри всё сжимается от сладкой боли.

Кусаю губу, а по щеке катится слеза. Не замолкая, Ваня проводит по моему лицу кончиками пальцев, стирая влагу. Да, песня приносит мне боль, но при этом она меня оживляет! Возрождает что-то, возвращает к истоку, наполняет энергией и уверенностью в себе.

Ваня заканчивает и, наклоняясь, целует меня так нежно, так бережно, что не сдерживаюсь и начинаю плакать. Вместе со слезами из меня уходит недоверие к этому молодому внешне, но такому мудрому и сильному духом мужчине, растворяется страх перед осуждением общества. Я мечтала о том, чтобы заниматься своим любимым делом и встретить настоящую любовь. Да, я больше не танцую, но я обожаю свою работу, а мужчина…

– Ваня, – сквозь слёзы шепчу я. Он смотрит в глаза, улыбается, и я решаюсь: – Кажется, я люблю тебя.

Ваня молча тянется ко мне, прижимается губами, а затем осторожно ложится на узкую кровать так, что я оказываюсь в тёплых объятиях. Кладёт мою голову себе на плечо и счастливо выдыхает. Я не сдерживаю улыбку и, устроившись поудобнее, закрываю глаза.