Я просыпаюсь и, зевая, сладко потягиваюсь. В комнате темно и тихо, лишь тикают часы. Приподнимаюсь и оглядываю пустую кровать, в колыбельке дочки тоже нет. Улыбаюсь и, сунув стопы в тапочки, топаю в другую комнату. Так и есть!

Муж, развалившись на диване, похрапывает, а дочка, раскинув ручки и ножки, тихонечко посапывает на его животе. Прислоняюсь к косяку и любуюсь идиллией. Ваня, словно почувствовав мой взгляд, просыпается и, щурясь, смотрит на меня.

– Доброе и очень раннее утро, любимая. Танька ночью проснулась, я её покачал тут, чтобы тебя не будить. И она меня усыпила.

Голос его спросонок звучит чуточку хрипло, и это очень заводит. По телу моему будто молния пробегает, между ног становится жарко и влажно, дыхание сбивается. Я прислоняю указательный палец к губам и тихонько крадусь к сладкой парочке, осторожно беру ребёнка на руки и несу в спальню, укладываю в колыбельку и, убедившись, что дочка крепко спит, возвращаюсь.

На ходу стягиваю с себя футболку мужа. Обожаю носить его вещи, дышать им, жить им. Ваня тут же приподнимается, тянется ко мне руками, и я запрыгиваю на кровать. Губы наши встречаются, и поцелуй быстро из нежного перерастает в страстный, жадный и ненасытный. Это уже скорее борьба, столкновение, требование.

Я провожу ладонями по бугрящемуся стальными мышцами торсу любимого, прижимаюсь к коже губами, вдыхаю его запах. Аромат чистого мужского тела, слегка мускусный и неуловимо дымный. Как бы долго ни принимал ванну Ваня, но от него всегда пахнет костром, и мне это безумно нравится. Как и его новая профессия. Конечно, сердце моё обливается кровью каждый раз, когда я слышу сирену пожарной машины, а дыхание перехватывает от беспокойства за любимого, но я безумно горжусь им.

Он тоже говорит, что гордится мной. Пусть я уже не вершу чужие судьбы и получаю намного меньше, но я счастлива на должности социального адвоката. Помогая тем, кто не может позволить платного специалиста, ощущаю себя на своём месте. Без давления руководства, бесконечных интриг и подводных течений интересов власть имущих я чувствую себя свободной. Да, проблем меньше не стало, и корочками уже не козырнёшь, но это неважно.

Прижимаюсь к животу Вани, целую его горячую кожу, проникаю языком в чашечку пупка, прикусываю и, слушая нетерпеливый стон мужа, тихо смеюсь. Провожу кончиками пальцев по линии блестящих волосков, которая влечёт меня к самому главному. Накрываю ладонью напряжённую мужскую плоть, нежно массирую через ткань трусов, которые подарила любимому на Новый год. Как же приятно видеть на Ване эти яркие труселя с забавным рисунком. В них муж выглядит домашним… Нет, не так. Моим!

Я присваиваю этого невероятного мужчину, окутываю заботой и вниманием в благодарность за надёжность, которой он меня окружил. В награду за настойчивость, с которой он меня добивался. Казалось, сердце моё не выдержит всё возрастающих волн нежности и страсти, но день проходит за днём, а я живу семьёй, дышу любовью.

Ваня перехватывает инициативу, и вот я прижата к дивану его крепким мускулистым телом, ощущая на себе невероятно приятную тяжесть, едва дышу от нетерпения. Лоно горит и пульсирует, и каждое прикосновение Вани, ласкающего мои влажные складочки, отзывается по всему телу волнами сладкой дрожи. Мир взрывается жаром и рассыпается пеплом, заволакивая всё алым маревом острого пика, и сразу меня накрывает второй волной оргазма. Ваня рычит от возбуждения (мужу очень нравится доводить меня до такого состояния), целует, терзает губы жадно, сминая их, проникая и владея мной, присваивает меня так же нетерпеливо, как и я его.

Мы сливаемся и, яростно двигаясь навстречу друг другу, усиливаем напряжение, от которого, кажется, уже искрит воздух в комнате и вот-вот раздастся взрыв нашей негаснущей страсти. Ваня отстраняется, покидая моё тело, оставляя меня стонущей от разочарования. Целует в висок и разворачивает к себе спиной. Входит яростно, сразу врывается на всю длину, заполняет меня, и я едва сдерживаю крик.

Ваня опускается на меня, прижимая к дивану правильной тяжестью, двигает бёдрами резко, рвано, атакуя моё тело, доводя до исступления, наполняя блаженством с каждым толчком. Прикусывает мне кожу у основания шеи, и по телу моему пробегает сладостная, почти на грани боли волна иссушающего жара. Вспыхивает огнём внизу живота, концентрируется в самой чувствительной точке, и вмиг разливается по телу, заполняя высшим наслаждением каждую клеточку.

Ваня целует меня, переваливается на спину и, притянув к себе, шепчет на ухо:

– Чуточку передохнём, и на второй раунд?

– Это ещё что за марафон? – смеюсь я, выводя кончиками пальцев замысловатые узоры на его груди.

– Меня не было целые сутки! – обвиняет муж. – Очень соскучился, но что увидел, когда пришёл? Спишь так сладко, что и будить не посмел. Даже крик Танечки не потревожил твой сон. – Прижимает меня сильнее и погружается носом в мои волосы, вдыхает с шумом и добавляет: – Ты устала. А это значит…

– Второй раунд отменяется? – игриво перебиваю я, вырисовывая круги на его теле всё ниже и ниже.

– И не мечтай! – сурово отвечает муж и улыбается. – Значит, что я готовлю завтрак, а ты можешь поспать ещё полчаса.

На том мы заканчиваем обсуждение планов и приступаем ко второму раунду.

* * *

Поздним утром я просыпаюсь от странного ощущения: мне одновременно мокро и тепло. Открыв глаза, вижу улыбающееся личико дочки, очень уж довольное. Отрываю голову от подушки, понимая, что спала на мокрой постели. Несколько секунд соображаю, что это может быть, а затем вижу пустой тюбик от детского масла.

– Проснулась? – заглядывает в комнату муж. Оценив размеры проблемы, улыбается: – Ого, какая мама хорошо промасленная! Хоть бросай оладьи и пристраивайся на третий раунд…

– Третий раунд переносится в кабинет прокурора! – Глянув на часы, слетаю с кровати. – Я опаздываю! – Мечусь по комнате, собирая разбросанные вещи, поскальзываюсь на разлитом масле и падаю на пол. – Ваня с интересом наблюдает за моими метаниями, а я едва сдерживаюсь: – Почему раньше не разбудил? Теперь прокурор меня так… отлюбит, что…

Ваня проходит и, садясь рядом, целует в губы, заставляя замолчать. Смотрит иронично:

– Не знал, что у вас с начальником такие горячие отношения. – Я пытаюсь вырваться, но муж не пускает. Шепчет: – Ложись-ка ты в постель! Может, выспишься и вспомнишь, что сегодня суббота.

Я замираю и недоверчиво смотрю на часы. Точно суббота! Я уже не на должности судьи, но до сих пор не могу привыкнуть, что у меня, как у нормальных людей, есть выходные дни, когда можно понежиться в постели и не сидеть ночами за делами. А днём – о счастье! – даже прогуляться с семьёй!

Смеюсь и приникаю к мужу, вдыхаю манящий аромат оладий и малинового варенья, а к нам уже ковыляет Танечка. Обнимает нас, лепечет что-то по-своему, смеётся. Ей нравится, что моя кожа скользкая. Но вот мне не нравится. Со вздохом беру дочку и осторожно, чтобы не поскользнуться, поднимаюсь и иду в ванную.

Когда мы с Таней, вымытые и румяные, спускаемся на первый этаж дома Василия Анатольевича, из кухни выходит мама Вани. Видит внучку и распахивает объятия. Я аккуратно веду дочку к бабушке и оставляю их вдвоём, сама прохожу на кухню. Целую неподвижно сидящего в инвалидном кресле свёкра, улыбаюсь ему:

– Доброе утро!

Он смотрит на меня ласково, на миг опускает веки. Увы, болезнь не пощадила его, почти полностью парализовав, но мы и это считали чудом, ведь врачи прогнозировали Василию Анатольевичу скорую смерть. Но в тот день, когда Рогов выстрелил в моего будущего свёкра, что-то сдвинулось при переломе рёбер, и течение болезни изменилось. Мы научились радоваться каждому дню, который проводили вместе.

Я обнимаю мужа, который тут же отмахивается лопаточкой:

– Ешь!

Сажусь за стол и откусываю первый, самый вкусный кусочек горячей оладьи. Макаю в вазочку с вареньем и засовываю остатки оладушка в рот. Муж оборачивается и, смеясь, слизывает с моих губ варенье.

– Сладкая моя!

– Ма! – слышим мы и замираем.

– Она заговорила! – кричит бабушка Таня. Врывается на кухню с внучкой на руках и бежит к Василию. – Дед, она заговорила!

– Ма! – весело заявляет Танечка и добавляет ещё громче: – Ма!

По щеке Василия медленно ползёт прозрачная капля, и бабушка Таня нежно целует мужчину. Ваня обнимает меня со спины и, глядя на родителей, с которыми мы живём в одном доме, тихо говорит:

– А ты не верила, что у любви нет срока давности.