Малыш Африка явился на Собачью Пустошь в последний день ноября. За рулем его винтажного «доджа» восседала белая девушка по имени Черри Честерфилд.

Слик Генри и Пташка как раз демонтировали циркульную пилу, служившую левой рукой Судье. Латаная-перелатаная подушка Малышова ховера то и дело взметывала фонтанчики ржавой воды, лужами собиравшейся на горбатой равнине из прессованной стали.

Первым его засек Пташка. Острые у него, у Пташки, глаза да еще монокуляр с десятикратным увеличением, болтавшийся на груди среди косточек всякой мелкой живности и древних медных гильз. Слик оторвал взгляд от гидравлического запястья и увидел, как Пташка вытянулся во весь свой двухметровый рост и нацелил подзорную трубу куда-то сквозь голые прутья арматуры, из которых состояла большая часть южной стены Фабрики. Худ был Пташка невероятно, скелет скелетом; залаченные крылья его русых волос, почему он и заработал такое прозвище, резко выделялись на фоне бледного неба. Волосы на затылке и висках он сбрил, полоса выбритой кожи поднималась высоко над ушами. В сочетании с аэродинамическим раздвоенным хвостом это создавало впечатление, будто на макушке у него сидит безголовая коричневая чайка.

– Ух ты, – подал голос Пташка, – сукин сын.

– Ну что там еще?

Пташку и без того довольно сложно было заставить сосредоточиться, а работа требовала еще одной пары рук.

– Да тот ниггер.

Поднявшись на ноги, Слик вытер руки о джинсы, а Пташка нащупал за ухом зеленый микрософт «Мех-5», выдернул его из разъема и тут же напрочь забыл все восемь этапов сервокалибровочной процедуры, необходимой для того, чтобы наладить пилу Судьи.

– Кто за рулем?

Африка никогда не садился за руль сам, если мог заставить вести кого-то другого.

– Не понять.

Пташка выпустил монокуляр, и тот брякнулся на свое место в занавесочке из костей и гильз.

Слик присоединился к Пташке у окна, наблюдая за медленным передвижением «доджа». Малыш Африка время от времени разнообразил его матово-черную палитру с помощью какого-нибудь аэрозольного баллончика. Мрачно-серьезный вид тачки сводился на нет рядом хромированных черепов, приваренных к массивному переднему бамперу. В былые времена черепа щеголяли красными рождественскими лампочками в глазницах. Неужто Малышу стало плевать на имидж?

Когда ховер свернул к Фабрике, Слик услышал в темноте возню Пташки: тяжелые ботинки проскрежетали по пыли и ярким спиралькам металлической стружки.

Слик стоял у проема выбитого окна с единственным уцелевшим куском стекла, похожим на острие кинжала, и хмуро смотрел, как ховер, постанывая и выпуская пар, опускается на свою подушку перед самой Фабрикой.

В темноте за спиной опять послышалась возня; Слик догадался, что это Пташка, забравшись за старые стеллажи, накручивает самодельный глушитель на китайскую винтовку, с которой обычно ходил на кроликов.

– Пташка, – Слик бросил гаечный ключ на кусок брезента, – я знаю, что ты тупая задница, срань расистская из гнилого Джерси, но тебе что, всякий раз надо об этом напоминать?

– Мне не нравится этот ниггер, – донеслось из-за стеллажа.

– Ага, и ежели этот ниггер, не дай бог, вдруг вздумает это заметить, ты ему тоже не понравишься. Знай он, что ты сидишь там с пушкой, он бы забил ее тебе в глотку, причем поперек.

Никакого ответа. Пташка вырос в задрипанном городишке белого Джерси, где никто никогда знать ни черта не желал и ненавидел всех, кто хоть что-то знает.

– И я бы ему помог. – Рывком застегнув старую коричневую куртку, Слик вышел к ховеру Малыша Африки.

Пыльное стекло напротив места водителя с шипением сползло вниз, открыв бледное лицо в желтоватых очках-консервах невероятного размера. Под сапогами Слика захрустели древние банки, изъеденные ржавчиной до кружева прошлогодних листьев. Стянув очки вниз, водитель покосилась на Слика – женщина. Теперь янтарные «консервы» висели у нее на шее, скрывая рот и подбородок. Значит, Малыш сидит с другой стороны, что не так плохо в том маловероятном случае, если Пташке вдруг вздумается палить.

– Обойди, – бросила девушка.

Слик прошел мимо хромированных черепов, услышал, как с таким же демонстративно негромким звуком, что и водительское, опускается стекло Малыша Африки.

– Слик Генри, – сказал Малыш; его дыхание, соприкасаясь с воздухом Пустоши, вылетало белыми облачками, – здравствуй.

Слик глянул в коричневое лошадиное лицо. У Малыша Африки были огромные зеленоватые с кошачьим разрезом глаза, тоненькая полоска усов, будто ее начертили карандашом, и кожа оттенка буйволовой шкуры.

– Привет, Малыш. – Из кабины ховера на Слика пахнуло чем-то больничным. – Как дела?

– Ну, – прищурился Малыш Африка, – помнится, ты говорил, что если мне когда-нибудь что-то понадобится…

– Верно, – ответил Слик, ощущая первый укол дурного предчувствия.

Малыш Африка спас его однажды в Атлантик-Сити: уговорил обозленных черных братков не сбрасывать Слика с балкона сорок третьего этажа выжженного складского небоскреба.

– Кто-то надумал сбросить тебя с высотки?

– Слик, – сказал Малыш, – я хочу тебя кое с кем познакомить.

– И мы будем в расчете?

– Слик Генри, эта очаровательная девушка – мисс Черри Честерфилд из Кливленда, штат Огайо.

Наклонившись пониже, Слик посмотрел на водителя. Копна светлых волос, тушь вокруг глаз.

– Черри, это мой близкий друг мистер Слик Генри. Когда он был молодым и дурным, то гонял с «Блюз-Дьяконами»[63]. Теперь он старый и дурной, а в дыру эту забрался, чтобы заниматься своим искусством, сечешь? Талантище, понимаешь?

– Это тот, который делает роботов, – сказала девица сквозь ком жвачки, потом добавила: – Ты так говорил.

– Тот самый, – сказал Малыш, открывая дверцу. – Черри, лапочка, подожди нас здесь.

На жилистом теле Малыша болталось норковое пальто, полы которого обметали носки безукоризненно чистых желтых ботинок из страусиной кожи – во всем своем великолепии Африка ступил на землю Собачьей Пустоши. Слик заметил в кабине ховера нечто странное: слепящую белизну бинтов и реанимационные трубки…

– Эй, Малыш, – спросил он, – что это у тебя там?

Вся в кольцах рука Малыша поднялась вверх, жестом предлагая Слику отойти в сторону. Дверь ховера с лязгом захлопнулась, Черри Честерфилд подняла стекла.

– Вот об этом нам и надо потолковать, Слик.

– Не думаю, что я прошу слишком многого, – сказал Малыш Африка, прислонясь норковым пальто к голому металлическому верстаку. – У Черри диплом медтеха, и она знает, что ей хорошо заплатят. Приятная девочка, Слик Генри. – Он подмигнул.

– Малыш…

Вот оно что. Значит, в ховере лежит смахивающий на мертвеца мужик, не то в коме, не то в отключке, весь обвешанный баллонами, капельницами, проводами, тут же сбоку еще какая-то непонятная штука вроде симстима. И все хозяйство прикручено к старым стальным носилкам, как на «скорой помощи».

– Что это? – Черри, увязавшаяся за ними внутрь Фабрики после того, как Малыш показал Слику парня в задней части ховера, с подозрением рассматривала громоздкого Судью – большую его часть, во всяком случае; рука с циркуляркой валялась там, где ее оставили, в цеху на промасленном брезенте.

Если у этой Черри и есть диплом медтеха, подумал Слик, то медтех, вероятно, его еще не хватился. На девице было штуки четыре безразмерные кожаные куртки, одна другой шире.

– Искусство Слика, я уже тебе говорил.

– Тот парень умирает. От него мочой несет.

– Катетер отошел, – спокойно сказала Черри. – Слушай, а эта штука, она для чего?

– Мы не можем держать его здесь, Малыш, он сдохнет. Если хочешь его угробить, засунь в какую-нибудь дыру на Пустоши.

– Мужик не умирает, – сказал Малыш Африка. – Он не ранен и не больной.

– Тогда что с ним, черт побери?

– Он торчит, дружок. У мальчика долгое путешествие. Ему нужны тишина и покой.

Слик посмотрел на Судью, потом снова на Малыша, опять на Судью, обратно на Малыша. Ему хотелось вернуться к работе, повозиться с этой рукой. Малыш сказал: ему нужно, чтобы этот овощ пробыл у Слика недели две-три; он оставит Черри за ним присматривать.

– Не врубаюсь. Этот парень, он что, твой друг?

Малыш Африка пожал норковыми плечами.

– Так почему бы тебе не подержать его у себя?

– Слишком шумно. А ему нужен покой.

– Малыш, – сказал Слик, – я помню, за мной должок, но ничего такого стремного. А потом, мне надо работать и… в общем, все это слишком стремно. А еще Джентри. Он сейчас в Бостоне. Вернется завтра вечером, и ему это не понравится. Ты же знаешь, как он относится к людям… И вообще, это место – его, вот…

– Дружок, – печально сказал Малыш Африка, – ты забыл, как они тебя через перила перевесили?

– Я помню, но…

– Значит, плохо помнишь, – сказал Малыш Африка. – Ладно, Черри. Пошли. Не хочется тащиться через Пустошь в потемках.

Он оттолкнулся от верстака.

– Малыш, послушай…

– Все, проехали. Я ведь и знать не знал твоего долбаного имени тогда, в Атлантик-Сити, просто подумал, что не хотелось бы видеть белого мальчика размазанным по мостовой. Тогда я не знал твоего имени и, похоже, не знаю его и сейчас.

– Малыш…

– Да?

– Ладно. Он остается. Но максимум две недели. Ты даешь мне слово, что приедешь и заберешь его. И тебе придется помочь мне уладить все с Джентри.

– Что ему нужно?

– Наркотики.

Когда «додж» Малыша неуклюже запыхтел обратно через территорию Фабрики, Пташка вылез наружу, протиснулся сквозь какую-то щель в завале расплющенных автомобилей. На ржавых гармошках металла кое-где проглядывали пятна яркой эмали.

Слик стоял у окна на втором этаже. Квадраты стального переплета были зашиты кусками пластика. Пластик они откопали на свалке; куски были разного цвета и толщины, так что, чуть пригнув голову, Слик увидел Пташку в воспаленно-розовом свете куска люцита.

– Кто тут живет? – спросила Черри у него за спиной.

– Я, – ответил Слик, – Пташка, Джентри…

– Я имею в виду – в этой комнате.

Повернувшись, он увидел ее возле носилок и приборов системы жизнеобеспечения.

– Ты, – сказал он.

– Это твое место?

Она принялась разглядывать налепленные по стенам рисунки – самые первые чертежи Судьи и Следователей, Трупоруба и Ведьмы.

– Об этом не беспокойся.

– Даже не думай ничего такого, – сказала Черри.

Слик посмотрел на девушку. В углу рта у нее растеклась уродливая красная язва, видимо воспаление. Обесцвеченные волосы торчали во все стороны, ну прямо памятник статическому электричеству.

– Я же сказал, не беспокойся.

– Малыш говорил, у вас тут есть ток.

– Да.

– Надо бы его подключить, – сказала она, повернувшись к носилкам. – Электроэнергии он берет немного, но скоро начнут садиться батареи.

Слик пересек комнату, чтобы заглянуть в изнуренное лицо.

– Скажи-ка мне вот что, – начал он. Ему совсем не нравились все эти трубки; одна из них входила прямо в ноздрю, и только от этого уже тянуло блевать. – Кто этот парень и что именно, черт побери, Малыш Африка от него хочет?

– Ничего он не хочет, – сказала Черри и ткнула какую-то клавишу; по экрану биомонитора, примотанного серебристой лентой к изножью носилок, побежала кривая состояния больного. – Обычная БДГ-фаза[64], словно ему все время снятся сны… – (Человек на носилках был упакован в новенький синий спальный мешок.) – Короче, хрен его знает, на чем он сидит, но Малышу он за это платит.

На лоб лежащего была налеплена сетка тродов. Из разъема за левым ухом тянулся вдоль края носилок толстый черный кабель. Слик проследил его до массивного серого бруска – явно основного прибора среди всего примотанного к раме хозяйства. Симстим? Не похоже. Какая-то приблуда для киберпространства? Джентри круто рубил в киберпространстве, во всяком случае, болтал о нем постоянно, но что-то Слик ничего не слышал насчет того, что можно вот так валяться без чувств и в то же время подключенным… Люди подключаются, чтобы то-се найти, провернуть дельце. Надень троды, и окажешься там, где вся информация в мире громоздится башнями одного гигантского города из неона. Так что можешь по нему покататься, вроде как пообвыкнуть, по крайней мере визуально. Иначе-то чертовски сложно будет найти дорогу к той конкретной информации, которая тебе нужна. Иконика, так называл это Джентри.

– Он платит Малышу?

– Да.

– За что?

– Чтобы держать его в таком состоянии. И еще прятать.

– От кого?

– Не знаю. Малыш не говорил.

Они замолчали. В тишине ровно дышал неизвестный.