Большую радость предвкушаю в этом мае,

Прилива храбрости и свежих сил я чаю,

Пусть не поймут меня окрестные крестьяне.

Служил я милой часто и немало,

И песнь моя не раз ей слух ласкала,

Цветов я желтых много рвал ей на поляне.

Она в наряд их свой вплетала ловко,

Надежду мне дарила та обновка —

В цветах моих она пускалась в пляс.

К любимой шел я не с пустым желудком,

А вот крестьяне тронулись рассудком —

Меня прогнали с ее милых глаз.

Гостиная была полна народу,

Среди крестьян мне не было проходу,

И пыл едва совсем мой не угас.

Не мог с такой я справиться бедою,

Вокруг скамьи стояли чередою,

Но отыскал я нужные мне двери.

Я вскоре позабыл про незадачу,

Бежал и прыгал – часто наудачу,

Чтоб не смогли догнать меня тетери.

Отправился без промедленья в Вену,

К портному, и под стать стал манекену,

Скупал я рясы, хорошо платил.

Локтей на сто, потом еще на десять,

Чтоб на мужланов всех сукна навесить,

Унять их чересчур ретивый пыл.

Две дюжины там было мужиков,

Им я купил две дюжины обнов,

На всю эту компанию честную.

Один наряд длинней, другой – короче,

Чтоб не полнить и не стройнить их очень,

Да воротник пошире, не вплотную.

А двадцать пятую я рясу сам надену,

Аббатом стану их, покинув Вену,

Поедем колесить мы по стране.

Вот только ножницы еще я раздобуду,

Чтобы состричь волос крестьянских груду,

Чтоб присмирели у меня вполне.

Тонзура мне понадобится точно,

И нимб над ней чтобы держался прочно —

Я с ними буду истовый монах.

Еще не всё, еще для приключенья

Вино мне нужно – для умов пьяненья,

Чтоб чудеса творить не впопыхах.

Итак, готово вроде все для дела,

Я на повозке выезжаю смело

К сынам крестьянским на зеленый луг.

Зеленый луг под сенью лип прекрасных,

Где бродит множество крестьян опасных,

Которым ждать подолгу недосуг.

Один спросил: «Когда же Найтхард будет?»

Другой сказал: «О встрече коль забудет,

Его мы пришибем без лишних слов».

Тут Найтхард им тонзуру предъявляет,

И третий сразу грубо заявляет:

«Монахи в нашем крае не нужны».

Но Найтхард к ним выходит без боязни,

С лукавством легким деланной приязни.

К нему тут Энгельмайер подступил.

Промолвил Найтхард: «Дети, пить хотите?

Скорей к вину священному спешите».

И всех снотворным сильным напоил.

Напились они чудного напитка

И захмелели от вина избытка,

Все полегли, лишившись всяких сил.

Кинжалы и мечи он снял с них сразу,

И палки, что порой стремятся к глазу,

Потом мешков и кушаков лишил.

Две дюжины крестьян вдруг облысели,

Обрили их и догола раздели,

Потом в две дюжины одели ряс.

Три дня они в беспамятстве лежали,

Лишь на четвертый пробуждаться стали —

Донесся одного мужлана глас.

Он почесался и проснулся в страхе:

«Никак постригся я теперь в монахи!

На службу мне пора уже спешить».

Другой изрек: «Начнем же литургию,

Запой, братишка, вытянувши выю,

Привык же ты, впрягаясь в плуг, ходить».

Тут Найтхард вышел к страждущим крестьнам:

«С чего лежите вы в порядке странном

На хладном лоне матушки-земли?»

«О, господин, так повелел Создатель,

Теперь любой из нас здесь настоятель,

Хотя наук мы и не превзошли».

«Ах, дети, мудрено познать науки,

Но мне вас небо дало на поруки,

Со мной ученье ваше и пройдет».

Он на большую вывел их дорогу

И в Вену двинулся, что ненавистна Богу,

Пришел к мосту у Герцогских ворот.

Их на мосту оставив дожидаться,

Стал к герцогу в ворота он стучаться:

«Я, братья, нас избавлю от забот.

Сейчас же прямо к герцогу пойду я.

Быть может, келью нам он даст большую,

Где спели бы мы братией одной».

«О, герцог, я – монах с недавних пор,

Позвольте, орден мой войдет на двор,

Чтоб не стоять им у ворот толпой.

Меня же поселите как аббата,

Чтоб брат вдруг не пошел войной на брата».

Ответил герцог: «Здесь есть храм пустой.

Колонны три несут его красиво,

Из окон вид такой, что просто диво,

Там Энгельмайер будет как родной».

«О, господин, акустика скверна там,

Для голосов их слишком грубовата.

Аббат не сможет там распеться всласть».

«Еще есть место для уединенья,

Оно прекрасно подойдет для пенья.

Нужду там справив, духом уж не пасть».

Хор голосов поднялся тут шумливый,

И каждый чересчур звучал строптиво,

Вмиг на ухо стал герцог туговат.

Один запел об овцах и коровах,

Другой о зимах, чересчур суровых,

О том, как был отец его богат.

А третий завопил: «Довольно Вены,

Она ведь доведет нас до измены,

Пойдемте восвояси поскорей».

Два брата Отте вместе затянули:

«Сейчас бы простокваши у мамули,

Что может быть, товарищи, вкусней?»

Рвал Энгельмайер собственную рясу:

«От этого мешка мне нету спасу,

Меня в него брат Найтхард засадил».

Изнемогая с голода и жажды,

Озлобившись, ввязался в драку каждый,

Клочки волос последние сгубил.

Промолвил герцог: «Всё. С меня довольно,

Уж слишком злы и бьют излишне больно,

Монахами таких не назовешь».

А Найтхард из окна: «Ступайте, братья,

Несите в мир теперь свои проклятья,

Талант такой ни зá что не пропьешь».

Они пошли домой мрачнее тучи,

Коровы, знать, навалят им по куче,

Ругался каждый и летела ругань ввысь.

Толпою шумной двинулись в ворота

Сыны земли и полевой работы,

Плясали от тоски и от отчаянья,

Как винодел, танцующий на чане,

А дома все за старое взялись.