Лебедев выпрямился и посмотрел на мой поднятый палец.

— Начинать вы сейчас способны разве что новый сон. Сядьте сперва.

Он подхватил меня за плечи. Комната качнулась, кушетка попыталась уйти из-под ног. Я успел опереться ладонью и остался сидеть.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Семь минут вы не отвечали, ещё четыре приходили в чувство, — сказал Фишер. — Дышали всё время. Один раз слишком редко, но доктор убрал маску.

— На боль реагировал?

Лебедев показал мне булавку.

— Сначала отдёрнули руку. Через две минуты я уколол сильнее, и вы даже не поморщились. Пульс вначале участился, потом стал мягче. Сейчас почти прежний.

— Записи дайте.

— В таком состоянии вы в них увидите новые буквы, — заметил Фишер.

Я всё же взял лист. Строки расплывались, однако числа удавалось разобрать. Провал в памяти начинался раньше исчезновения реакции на укол. После снятия маски дыхание восстановилось за несколько минут.

Первое испытание на человеке закончилось удачно. Этого было слишком мало для уверенности и достаточно для следующего шага.

— Берестова осмотрим через час. Если температура нормальная и приступ не вернулся, назначим операцию на завтра. На полдень.

Лебедев сложил руки на груди.

— Десять минут назад вы лежали без памяти. Теперь раздаёте назначения.

— Значит, голова уже работает.

— Голова у вас работала и перед тем, как вы добровольно вдохнули яд. Это слабое доказательство.

Марья протянула мне воду и пригрозила сама отменить операцию, если я снова упаду.

— С больным поговорим сегодня. Он должен знать, что мы собираемся испытать средство, которое никто из нас прежде не применял во время операции.

Фишер покосился на закрытую склянку.

— Если сказать именно так, разумный человек уедет.

— Тогда мы узнаем, что он разумный. Право уехать у него останется до первой капли.

Лебедев усмехнулся без веселья.

— В Праге все хирурги столь заботливы к желанию больного?

— Только те, кому приходится потом смотреть его семье в глаза.

Через час я уже ходил ровно. Во рту держался сладковатый привкус, голова болела, словно после тяжёлого похмелья.

Берестов сидел в постели и перебирал лежавший на блюдце камешек, вышедший из левой почки. Рядом стоял его писарь. Увидев нас троих, Николай Семёнович отложил находку.

— Ну что, господа лекари? Нашли способ?

— Нашли средство, которое может усыпить вас на время операции, — ответил я. — Сегодня оно усыпило меня. Боли я не чувствовал и самого испытания не помню.

— Значит, завтра режьте.

— Сначала дослушайте. Средство опасно. От его паров дыхание может ослабнуть или совсем остановиться. Возможны рвота, удушье и смерть. Мы изучали действие на крысах и на мне. Для безопасного применения этого недостаточно.

Берестов перевёл взгляд на Лебедева.

— Андрей Павлович, он всегда так обнадёживает?

— С первого дня знакомства, — сказал доктор. — Остальные опасности тоже назовём. Камень извлекается через разрез между ног. Можно задеть сосуд, кишку или мочевой путь. После операции бывают кровь, задержка мочи, воспаление и горячка. Даже при удачном извлечении камня обещать жизнь никто не вправе.

Писарь побледнел сильнее больного.

— Николай Семёнович, может, следует послать за супругой?

— Чтобы она заперла кошель и меня вместе с ним? Позовёшь после операции.

Он спустил ноги с кровати. Годы боли остались в глубоких складках возле рта.

— Семь лет я жду следующего приступа. На службе сижу ближе к двери, ночью всё равно просыпаюсь. Пять лет собирал деньги и трижды передумывал. Если уеду, через месяц опять приползу к вам.

— Можно оперировать привычно, с вином и опием, — сказал Лебедев. — Риск от неизвестных паров исчезнет, остальные останутся.

— И двое слуг станут держать мне ноги, пока вы режете?

— Четверо, если понадобится.

Берестов помолчал.

— Я выбираю сон. Если умру, писарь подтвердит, что меня предупреждали. Деньги жене вернёте за вычетом расходов.

— Ваше решение запишем, — сказал я. — До утра можете его изменить.

— Борис Петрович, я его семь лет менял. Назначайте час.

Операцию назначили на полдень. Вечером Фишер повторил испытание на двух крысах из новой склянки. Обе уснули и очнулись. После этого мы занялись комнатой.

Стол перенесли ближе к окнам. Ковёр свернули, мебель вынесли, пол вымыли горячей водой со щёлоком. Инструменты кипели в закрытом котле, простыни и салфетки сохли возле кухни. Одной чистотой заражение не победить, однако давать грязи готовый путь в рану я не собирался.

Свет оказался новой проблемой. Декабрьский день собирался длиться несколько часов. Небо висело над крышами серой крышкой. Обычно Лебедев поставил бы возле стола две лампы. С открытым эфиром это могло закончиться пожаром раньше первого разреза.

— Ни одной лампы в кабинете, — сказал я.

— При таком свете вы перепутаете камень с моим пальцем, — возразил Лебедев.

— Потому начинаем ровно в полдень. Шторы снимаем. Одну лампу оставим за дверью в коридоре и погасим перед подачей эфира.

— После полудня станет темнее.

Марья, слушавшая нас с порога, неожиданно вмешалась:

— В спальне у Андрея Павловича зеркало большое. Оно утром всю комнату слепит, если занавеску не задёрнуть.

Лебедев нахмурился.

— Зеркало весит больше вас.

— Значит, понесут двое слуг, — решил я. — Поставим напротив окон и направим отражение на стол.

— Если разобьют, новое закажете из своей доли.

— Если операция удастся, закажу вам два.

Утром температура Берестова оставалась нормальной. Пульс бился ровно, язык был влажным, боль в боку почти исчезла. Моча выходила с прежним трудом, крови стало меньше. Я выслушал грудь деревянной трубкой и осмотрел рот. Шатающихся зубов не нашёл. Желудок был пуст с вечера.

После этого проверили меня. Головная боль прошла, дыхание и пульс вернулись к обычным значениям.

Фишер привёз свежий эфир в двух тёмных склянках. Мы проверили каждую, затем я поставил рядом с аптекарем Марью.

— Она считает дыхание вслух и записывает всё, что вы добавляете.

Марья приняла это поручение спокойнее Фишера.

— Если господин аптекарь снова перепутает, я его за ухо от стола отведу.

— Для науки полезнее сначала предупредить, — сказал он.

— Я предупрежу громко.

Тяжёлое зеркало внесли боком и поставили напротив окон. Серебристая поверхность поймала бледный свет и вернула на середину комнаты широкое пятно. Глубины оно не освещало, но руки Лебедева и край будущего разреза теперь можно было различить.

— В моём доме впервые зеркало служит делу, — сказал доктор. — Обычно оно сообщает человеку, что годы прошли зря.

— Сегодня пусть сообщит, куда вести нож.

Слуги закрепили стол. На скамье лежали зонд, ножи, проводник, расширитель, щипцы, губки и лигатуры. Я проверил каждый инструмент, затем заставил Лебедева назвать порядок подачи.

— Вы мне ассистируете. Зонд держите левой рукой, правой подаёте инструмент. В рану без команды не входите.

— Я провёл больше камнесечений, чем вы видели в этом городе уборных.

— Сегодня главный у стола я. Если вы с этим не согласны, наркоз не начинаем.

Доктор несколько мгновений смотрел на меня, затем протянул ладонь.

— Главный вы. Когда станете делать глупость, я всё равно скажу.

— За это и держу вас рядом.

Берестова привели в чистой рубахе. Он шёл сам, хотя возле стола остановился. Окна, зеркало, ремни для ног и разложенные инструменты объясняли больше наших предупреждений.

— Николай Семёнович, решение можно изменить сейчас, — сказал я.

— Тогда уберите стол с дороги и дайте мне мой кафтан.

Я кивнул Марье. Она уже потянулась за одеждой.

Берестов усмехнулся и поднял ладонь.

— Проверял, правда ли отпустите. Вижу, что отпустите. Потому остаюсь.

— После начала сна решать будем мы.

— Тогда постарайтесь решить хорошо.

Он лёг. Мы ещё раз объяснили, что сначала появятся резкий запах, шум в ушах и головокружение. Берестов попросил связать руки заранее.

— Руки останутся свободными, — сказал я. — Если начнёте срывать маску, их удержат. Ремни на ногах нужны для положения, они не должны причинять боль.

— Странное утешение перед ножом.

— Другого у меня нет.

Лебедев провёл зонд в мочевой пузырь. Металл встретил камень с ясным щелчком. Я запомнил направление, затем инструмент извлекли до погружения в сон.

Берестов перекрестился.

— Жене скажите, что семнадцать рублей действительно лежали в кошеле. Про остальные семь пусть узнает позже.

— Сами расскажете, — ответил я.

— Вы обещаний не давали.

— Сейчас дам одно.

Лампу в коридоре погасили. Дверь закрыли. В кабинете остались серый свет, отражённое пятно от зеркала и запах горячей воды. Форточки были открыты, холод полз по полу. Фишер смочил маску первыми каплями. Я держал пальцы на запястье Берестова.

— Дышите спокойно. Воздух проходит свободно.

— В горле жжёт.

— Сделайте два обычных вдоха. Если станет совсем тяжело, поднимите руку.

Берестов вдохнул. Пальцы его сжались на краю стола. Через несколько вдохов взгляд потерял резкость.

— Ещё немного, — сказал я Фишеру.

Аптекарь добавил эфир. Берестов дёрнул головой и попытался убрать маску. Лебедев мягко прижал его предплечья.

— Николай Семёнович, лежите спокойно. Всё идёт как договаривались.

— Шумит... колёса...

— Пульс сто четыре, — сообщил я. — Дыхание двадцать два.

— Десять вдохов в минуту. Я записала, — сказала Марья.

Ещё через минуту рука больного обмякла. Я поднял веко, проверил зрачок, надавил ногтем на кожу. Ответ оставался слабым. Дыхание шло глубоко, с лёгким хрипом.

— Маску уберите. Даём чистый воздух.

Фишер отвёл руку. Мы подождали, пока пульс стал ровнее. Берестов не проснулся и на укол не отреагировал.

— Начинаем работать, — сказал я.

Слуги согнули его ноги и закрепили в нужном положении. Прежняя операция требовала четырёх сильных людей, которые удерживали бы кричащего больного. Сейчас двое лишь поддерживали колени. От этой тишины инструменты казались особенно громкими.

Я вымыл руки ещё раз. Лебедев ввёл зонд и нашёл камень. Щелчок отдался в рукояти.

— Держите точно здесь. Желоб развёрнут ко мне.

— Держу. Камень у шейки, чуть левее.

Я положил ладонь на промежность, нащупал зонд и выбрал линию. Света едва хватало. Зеркало давало плоское мутное сияние, за моей рукой сразу начиналась тень.

Первый разрез прошёл слева от середины. Кожа разошлась, кровь выступила широкой полосой. Берестов остался неподвижен.

— Дайте губку.

Лебедев промокнул край раны.

— Реакции нет. Пульс девяносто шесть.

— Фишер, пока эфир не добавляйте.

Я продолжил глубже, ориентируясь на зонд. Обычно скорость ценилась выше осторожности: чем короче мучение, тем больше шанс удержать пациента. Сон Берестова позволял работать медленнее.

— Вы слишком долго ищете путь, — тихо сказал Лебедев.

— Зато не придётся искать рассечённый сосуд.

— Дыхание восемнадцать, — произнесла Марья.

Зонд лежал под пальцем. Я раскрыл путь к шейке пузыря и ввёл проводник по желобу.

Берестов застонал. Бёдра напряглись, ремни скрипнули.

— Сон слабеет, — сказал Фишер. — Добавить?

— Несколько капель. Постепенно.

Маска вернулась к лицу. Я дождался расслабления и расширил разрез. Из глубины пошла моча с кровью. Зонд освободился.

— Убирайте его. Проводник держите.

Лебедев извлёк металл и принял расширитель. Я ввёл палец в рану. Камень обнаружился сразу: твёрдый, шероховатый, крупнее, чем обещал звук зонда. Он лежал поперёк и плохо подходил к выходу.

— Камень большой. Дайте широкие щипцы.

Лебедев вложил рукояти мне в ладонь.

— Если раскрошится, придётся собирать осколки.

— Потому сжимать буду ровно.

Щипцы прошли по проводнику. С первого раза я поймал край и потерял его. Металл щёлкнул впустую. Берестов снова застонал.

— Пульс учащается, — сказал Фишер. — Дать ещё эфир?

— Дыхание сначала назовите.

Марья считала движения груди.

— Шестнадцать. Стало тише.

— Маску оставьте на расстоянии. Пары подавайте с воздухом.

Я изменил угол. Камень царапнул щипцы и повернулся. На втором захвате он лёг между губками. Я сжал рукояти до сопротивления и потянул.

Камень дошёл до шейки пузыря и застрял. Рывок мог разорвать ткани, слабое усилие выпустило бы добычу обратно.

— Разрез придётся расширить, — сказал Лебедев.

— Вижу. Держите щипцы вместо меня.

Он принял рукояти, сохраняя натяжение. Я взял нож. Отражённый свет дрогнул: один из слуг возле зеркала переступил с ноги на ногу.

— Замрите у стены, — бросил я. — Ещё раз сдвинете зеркало, выйдете из комнаты.

Свет остановился. Я осторожно увеличил внутренний край раны. Кровь закрыла глубину, Лебедев промокнул её губкой.

— Теперь тянем вдоль оси. Медленно.

Я снова взял щипцы. Камень подался на толщину пальца. В этот момент хрип у головы оборвался.

— Грудь не движется.

Я отпустил щипцы. Лебедев перехватил их, удерживая камень на месте.

— Фишер, маску прочь. Окно распахнуть полностью.

У головы Берестова уже суетился аптекарь. Лицо больного посерело, рот был приоткрыт. Пульс под пальцами ещё бился, частый и слабый. Воздух не проходил.

Я разогнул шею и поднял подбородок. Вдоха не последовало. Нижняя челюсть была тяжёлой, язык ушёл назад и закрыл глотку.

— Ложку с тканью.

Марья подала обёрнутую полотном ручку. Я разжал зубы, открыл рот и завёл пальцы глубже. Скользкий язык удалось подцепить через край полотна и вытянуть вперёд. Берестов всхрапнул. Грудь поднялась, затем медленно опала.

— Держите язык, — приказал я Фишеру. — Всё время вперёд. Голову набок. Если отпустите, он снова задохнётся.

Аптекарь ухватил ткань обеими руками. Второй вдох оказался глубже. Потом пришёл третий.

— Пульс становится сильнее, — сказал я. — Марья, считайте.

— Восемь вдохов... девять... теперь десять в минуту.

Лебедев продолжал стоять у раны, сжимая рукояти щипцов.

— Камень держу. Кровь идёт умеренно. Что делаем?

Я посмотрел на лицо Берестова. Цвет медленно возвращался. Дыхание оставалось редким, зато каждый вдох пропускал воздух. На боль пациент пока не реагировал.

— Эфир больше не даём. Продолжаем, пока сон сохраняется. Если дыхание опять ослабеет, бросаем всё и занимаемся им.

— Согласен. Возвращайтесь к столу.

Я промыл руки в спирте и горячей воде, снова взял щипцы. Любая секунда могла вернуть больного в сознание или снова отнять дыхание.

— Тянем вместе, — сказал я. — Вы поддерживаете края, я веду камень.

Лебедев ввёл расширитель. Я потянул вдоль созданного пути. Камень прошёл ещё немного, остановился и наконец выскользнул с влажным тяжёлым звуком.

Щипцы качнулись в руке.

На их губках сидел серо-жёлтый овальный камень размером с небольшое голубиное яйцо. Поверхность покрывали острые бугры.

— Господи, и с таким внутри человек ходил? — выдохнул Фишер, продолжая держать язык больного.

— Семь лет, — ответил Лебедев. — Камень в воду.

Я положил добычу в таз и вернул палец в рану. Крупных обломков не чувствовалось. Небольшой сгусток вышел вместе с мочой. Мы осторожно промыли канал тёплой кипячёной водой.

Берестов дёрнул ногой.

— Он просыпается. Дыхание четырнадцать, — сказала Марья.

— Хорошо. Фишер, язык держите до уверенного глотка. Лебедев, осмотрите внутренний край.

Доктор проверил рану и покачал головой.

— Один сосуд кровит.

Я увидел пульсирующую точку. Зажим лёг на неё, под ним затянулась лигатура. Кровь замедлилась. Рану оставили открытой для оттока, уложили чистую полосу ткани и повязку.

— Снимаем ремни. Ноги опускаем вместе.

Слуги исполнили команду. Фишер наконец отпустил язык: Берестов сглотнул и закашлялся. Я повернул его голову набок. Кашель оказался слабым, но самостоятельным.

Мы перенесли пациента на заранее согретую постель. Возле него остались Марья и Фишер. Я сел у края кровати и считал пульс, пока дрожь в собственных пальцах не утихла.

От первого разреза до повязки прошло меньше четверти часа. Для старого камнесечения это считалось долгой работой. С эфиром время уже измерялось иначе.

Берестов открыл глаза через несколько минут. Взгляд прошёл мимо меня, задержался на потолке, вернулся.

— Где... Андрей Павлович?

— Здесь я, — ответил Лебедев. — Лежите спокойно.

Пациент облизнул сухие губы и поморщился.

— В горле словно сапогом прошлись. Когда начнёте?

Я взял из таза промытый камень, положил его на чистое блюдце и поставил перед Берестовым.

Он долго смотрел на серо-жёлтый комок.

— Это из меня?

— Из вашего мочевого пузыря. Операция закончена.

Берестов перевёл взгляд на повязку, осторожно пошевелил пальцами ног и снова уставился на камень.

— Я ничего не помню.

— Ради этого всё и затевалось.

— Совсем ничего. Был запах, потом колёса загремели. Теперь вы стоите и показываете мне эту булыжную мостовую.

Лебедев тихо рассмеялся.

— Мостовая была внутри вас. Борис Петрович её разобрал.

— Заберу камень домой.

— Если переживёте ближайшие дни, заберёте вместе с распиской, — сказал я. — Сейчас победы нет. Кровотечение может вернуться, рана способна воспалиться. Пить будете малыми порциями, вставать запрещаю. О боли, ознобе, тошноте и трудности дыхания сообщаете сразу.

— Даже после такого вы умеете испортить человеку радость.

— Это входит в плату.

Берестов закрыл глаза. Угол рта у него всё ещё подрагивал от улыбки.

До вечера мы дежурили по очереди. Моча отходила через рану с примесью крови, повязку пришлось сменить дважды. Температура не поднялась, пульс замедлился. Берестов выпил воды и уснул обычным сном.

Фишер переписал записи набело. В них были время подачи эфира, изменения пульса и дыхания, остановка, извлечение камня и пробуждение. Возле провала дыхания он оставил кляксу.

— Рука дрогнула, — признался аптекарь. — Я думал, он умер.

— Я тоже так подумал, — сказал Лебедев.

— В следующий раз один человек держит дыхательные пути с первой минуты, — ответил я. — Голова разогнута, нижняя челюсть выдвинута. Полотняную петлю для языка приготовим заранее. Маску переделаю, чтобы воздух входил свободнее.

— Вы уже говорите о следующем разе.

— После одного удачного пробуждения средство безопасным не стало.

Фишер унёс записи в мастерскую, чтобы проверить остаток эфира и закупорить склянки. Марья осталась у больного. Мы с Лебедевым вернулись в кабинет.

Комната выглядела хуже поля боя. На полу стояли тазы, возле стены лежали ремни и простыни. Зеркало отражало пустой стол и два усталых лица. Зимний свет исчез, поэтому в коридоре снова горела лампа.

Лебедев поднял блюдце с камнем. Тот занял почти всю середину.

— За двадцать четыре года практики я вырезал девять камней, — сказал доктор. — Двоих больных потерял на столе, ещё троих после. Каждый кричал так, что слуги потом отказывались входить в кабинет. Сегодня человек лежал спокойно, а через несколько минут спросил, когда мы начнём.

— Чуть раньше он перестал дышать.

— Вы вернули дыхание и закончили операцию.

— В этот раз успел.

Лебедев поставил блюдце на стол и повернулся ко мне.

— Вы понимаете, что сделали революцию?

Слово прозвучало слишком громко для пустого кабинета. Революция обещала чистый разрыв между прошлым и будущим. На столе лежала окровавленная губка, за стеной стонал Берестов, а в мастерской стояла склянка, способная подарить сон и смерть одной лишней порцией.

— Мы научились добывать новый яд, Андрей Павлович.

— Яд, который избавляет от боли.

— И останавливает дыхание. Мы не знаем точной чистоты каждой перегонки, не умеем измерять долю паров в воздухе или определять нужное человеку количество. У нас нет надёжной маски, отдельного человека для наркоза и способа быстро вентилировать лёгкие. Сегодня нас спасли внимательность и удача.

— Ещё ваши знания.

— Знаний пока мало. Нужны десятки опытов, одинаковая посуда, правила очистки, записи по каждому больному. Придётся учить людей следить за дыханием и освобождать рот раньше, чем лицо посереет. Понадобится прибор, который даст смешивать пары с воздухом, а не лить капли на ткань по догадке.

Доктор провёл пальцем по краю блюдца.

— Значит, революцию отложим до следующей перегонки?

— До дня, когда больной уснёт, проснётся и никому в комнате не покажется, что произошло чудо.

Лебедев посмотрел на зеркало, затем на закрытую дверь комнаты Берестова.

— Вы умеете портить радость даже доктору.

— Это тоже входит в плату.

Он рассмеялся, на этот раз тихо, и протянул мне лист с записями. Я сел у стола, обмакнул перо в чернила и первым пунктом написал: «Дыхательные пути». Работы впереди было много. Очень много.