Заснуть я даже не пытался. В комнате была узкая лавка, соседствующая с колченогим табуретом и пустым сундуком. Окно заложили досками, а дверь закрыли на крепкий засов. При большом желании его можно было выбить, но времени на то уйдёт изрядно, да и бесшумно не получится.

Я прошёл от двери до окна, развернулся и сделал семь шагов обратно. Потом ещё семь. Пузырёк с лауданумом холодил кожу под кафтаном. Выхода я не находил.

Петли располагались снаружи. На крик пришли бы вооружённые люди, а ближайшее жильё находилось далеко. Пистоль, сабля и бумаги лежали неизвестно где. Оставалось ждать ошибки.

За стеной несколько раз прошли. Кто-то принёс дрова, кто-то ругался из-за промокшего пороха. Потом хлопнула наружная дверь, и в коридоре заговорили двое.

— Митька с Фомой вернулись? — спросил знакомый голос человека с повреждённым мизинцем.

— Ещё затемно. Обоз встал у Мокрого лога. Четыре телеги, купец с приказчиком и шестеро охраны. На заставе смена будет после первого колокола.

— Значит, выходим через полчаса. Кузьмич велел забрать всё, что унести с собой сможем, но потом оставаться здесь уже будет просто невозможно. Соберём монатки и будем уходить.

— С лекарем как? Не нравится он мне. Человека режет, а взгляд у самого, будто в шею мне сейчас вцепиться.

— Да заберём. Пока хозяин слаб, пражанин нужен. Коня его тоже уведём, хороший конь, жалко оставлять. Гришка уже в трактир пошёл. Скажет хозяйке, что лекарь уехал ночью, заплатит за постой и приведёт животину окольной дорогой.

— А потом?

— Савелий решит. До Болхова дойдём, там можно и лекаря в овраге оставить.

По всему выходило, что жизнь моя уже решена. К сожалению, жить долго и счастливо мне не дадут. Если не пожалеют пули, то быстро умру, а могут и ножом кольнуть в брюхо и умирать оставят. И буду я как Болконский в небо смотреть, медленно умирая от кровотечения.

Значит, выбраться следовало до возвращения налётчиков.

Я ощупал пузырёк. Настойки хватало, чтобы усыпить взрослого человека, однако её ещё требовалось незаметно подлить и дождаться действия.

За дверью началось движение. Мужчины выходили во двор, проверяли кремни и всыпали порох на полки. Звякнула упряжь, кто-то потребовал запасные пули. Я прижал ухо к доскам и насчитал не меньше семи голосов. Затем наружная дверь захлопнулась, копыта застучали по двору. Дом быстро стих.

Снаружи остались трое или четверо. Требовался повод, по которому меня выведут из комнаты и подпустят к охраннику.

Повод появился сам. Из дальней части дома донёсся глухой стон. Потом что-то упало. Мужской голос выкрикнул имя Савелия, следом послышалась ругань. По коридору пробежали, засов дёрнули так сильно, что он ударил в стену.

На пороге стоял мой ночной конвоир. Нож висел у пояса, в руке он держал пистоль.

— Иди быстро. Хозяину худо.

— Что произошло?

— Его вырвало, потом трястись начал. Шевелись давай.

Он упёр ствол мне между лопаток и повёл к Савелию. Главарь лежал на боку, тяжело дыша. Простыня возле лица была испачкана рвотой, повязка на груди промокла.

Рядом суетился Влас. Пожилой разбойник пытался напоить больного водой из деревянной кружки.

— Я ему только глоток дал, а он всё наружу, — пожаловался он. — Может, вина согреть?

— Выйди и принеси чистую воду, — приказал я. — Эта стояла здесь всю ночь.

— Вода как вода.

— Тогда выпей её сам и ложись рядом. Мне нужен кипяток, остывший под крышкой. Ещё чистое полотно и таз.

Савелий застонал. Влас посмотрел на него и всё же вышел. Конвоир остался у двери. Он убрал пистоль за пояс, налил себе из кувшина и сел на табурет. Кружку поставил возле локтя.

Я очистил ему рот и проверил дыхание. Пульс замедлился после настойки, кровопотери и изнурения. Я приподнял изголовье и оставил Савелия на боку, чтобы тот не захлебнулся при новой рвоте.

— Что со мной? — выдавил Савелий.

— Желудок опустошился после опия. Голова кружится?

— Комната ходит.

— Лежите на боку и не пытайтесь вставать. Следите за дыханием.

Последнее предназначалось конвоиру. Он лениво кивнул. Под глазами лежали тёмные круги, движения стали тяжёлыми.

Я попросил сумку с инструментами. Конвоир принёс её из соседней комнаты, но выпускать из рук не захотел. Ножницы, нить и чистый лоскут пришлось доставать у него на глазах.

Влас вернулся с тазом, полотном и кувшином.

— Поставь у кровати, — сказал я. — Теперь нужен тёплый отвар мяты. Совсем слабый. Если есть мёд, добавь ложку.

— Где я тебе мяту возьму?

— Поищи среди припасов. После неё тошнить станет меньше. Без питья ваш хозяин ослабеет ещё сильнее.

Влас ушёл. Конвоир сделал несколько глотков из кружки и поставил её на табурет. Я попросил его придержать плечо главаря. Когда мужчина повернулся спиной, я заслонил кружку корпусом и вылил в воду часть лауданума.

Улыбка сама по себе наползла на лицо. Убивать я не боялся, иногда это приходилось делать в бою, иной раз из милосердия, а сейчас из справедливости.

Повязку я сменил по-настоящему. Сильного кровотечения не было, дыхание оставалось ровным. Влас принёс мяту. Я отправил его кипятить отвар в кухне. Конвоир допил воду и поморщился.

— Горькая стала.

— А вы посуду чаще мойте.

Он выругал Власа и откинулся к стене. Минут через пять начал часто моргать, ещё через несколько уронил подбородок на грудь.

— Что-то меня рубит.

— Всю ночь на ногах. Открой окно или пройдись по двору.

— И тебя одного оставить?

— Можете стоять, если сумеете.

Он попытался подняться, зацепился сапогом за табурет и тяжело сел обратно. Савелий следил за ним из-под полуприкрытых век. Потом перевёл глаза на меня. Он оказался сообразительнее, чем хотелось.

— Ты что ему дал, пражанин?

Рука конвоира дёрнулась к пистолю, но пальцы уже не слушались. Я вытащил оружие у него из-за пояса. Мужчина завалился на бок и тяжело захрапел. Я же осмотрел оружие, убедившись в том, что оно заряжено и готово к бою.

— Лауданум, — ответил я. — Проспит несколько часов. Если повезёт, проснётся с больной головой.

Бандитский главарь попытался закричать, но из рта вышел лишь слабый хрип.

— Не кричи, урод, — выдохнул я. — Разговор ваш слышал. Думали, что поймали и всё, сопротивляться не стану? Идиоты.

— Тебе не выйти.

— Посмотрим.

Я разрезал простыню на длинные полосы и подошёл к кровати. Савелий попытался ударить левой рукой, но после кровопотери и опия сил почти не осталось. Я привязал запястья к спинке кровати, стараясь не тревожить раненое плечо, затем закрепил ноги на раме.

— Решил со мной торговаться? — спросил он. — Развяжи, и получишь пятьдесят рублей. Коня оставлю. До Петербурга с охраной довезу.

— Вчера вы рассказывали про купца, которого держали в погребе. Про Федьку Рыжего, с которого снимали кожу. Про девочку в печи.

— Под опием человек всякое болтает.

— Назвали места, суммы и имена. Такое не придумывают между двумя вдохами.

В его глазах появилось понимание. Страх пришёл следом, но продержался недолго. Савелий снова превратился в главаря.

— Ты лекарь. Сам сказал, что обязан спасать.

— Я вытащил вас с того света, потому что на кровати лежал мой пациент, — произнёс я. — Теперь операция закончена. Оставлять такую тварь в живых нельзя.

Главарь рванул связанные руки. Кровать скрипнула, повязка на груди сразу окрасилась.

— Влас! Митька! Сюда!

Я закрыл ему рот сложенным полотном и закрепил кляп полосой вокруг головы. Потом поднял с пола нож конвоира.

— Умирать вы будете дольше, чем заслуживаете. Зато успеете вспомнить каждого.

Я вогнал нож в правый бок ниже рёбер, направляя лезвие в глубину, и повернул рукоять.

Тело выгнулось. Узлы выдержали. Из-под кляпа вырвался глухой стон. Я вытащил клинок, вытер о край простыни и отступил. Кровь быстро пропитала рубаху, собралась тёмным пятном на постели. Рана не обещала мгновенной смерти. До возвращения людей Савелий вряд ли доживёт.

Конвоир дышал глубоко, пульс оставался ровным. Я перевернул его на бок, связал руки, локти и лодыжки, затем закрепил пояс на ножке кровати. Кляп ставить не стал. Он оставался живым свидетелем.

В соседней комнате нашёлся незапертый сундук. В нём лежали мой пистоль, кошель и бумаги Карташева. Саблю прислонили к стене, сумы бросили возле печи. Ничего важного не пропало.

Из кухни тянуло мятой. Влас всё ещё возился у очага. Через сени выходить было опасно. Я нашёл заднюю дверь, отодвинул деревянную задвижку и выглянул во двор.

Небо посерело, дождь превратился в холодную морось. Возле стены стояли две пустые телеги, дальше темнела конюшня. У ворот никого не было.

Я успел пройти половину двора, когда за спиной хлопнула дверь.

— Эй, лекарь!

Влас стоял на крыльце с миской в руках. Он увидел оружие, выронил отвар и попятился.

— Стой на месте, — приказал я. — Руки подними.

Пожилой подчинился, но посмотрел на ружьё в сенях.

— Не пытайся. Главарь связан, охранник жив. Когда я уйду, сможешь им помочь.

— Ты Савелия Кузьмича убил?

— Он пока дышит. Если побежишь к ружью, то и себе помочь не успеешь. Не глупи, рука у меня не дрогнет.

Я прошёл к воротам, не сводя с него ствола, и вытащил засов.

Справа треснул кремень.

Я бросился в сторону одновременно с выстрелом. Пуля ударила в ворота на высоте груди, выбив щепу. За пустой телегой прятался худой парень, который ночью нёс мою саблю. Видимо, остался сторожить конюшню и спал в сене. Теперь он торопливо сыпал порох в ствол.

Я перемахнул через оглоблю, схватил парня за рукав и рванул на себя. Он попытался закрыться ружьём, но не вышло. Пистоль описал короткую дугу и рукоять тяжело врезалась ему в висок. Голова парня дёрнулась, ноги подломились, и он тяжело свалился в грязь, не подавая признаков жизни.

Я вырвал ружьё, отшвырнул к стене и обернулся.

Влас исчез с крыльца. У меня было всего несколько секунд, а потому я облил худого водой из бочки. Парень закашлялся и открыл глаза. Попытался подняться, но я прижал ствол к его животу. Пистоль оказался удивительно красноречивым.

— В какой стороне Елец?

— Пошёл ты...

— Второй раз спрашивать буду после выстрела. Город где?

Он посмотрел на открытые ворота.

— За перелеском дорога. Налево пойдёшь, через версту увидишь мельницу. От неё всё прямо.

— Сколько людей ушло к обозу?

— Семеро. Может, восемь. Я не считал.

— Где Мокрый лог?

— У южной дороги, за заставой. Там ручей и старый овин.

Я отступил на шаг и направил ствол ему в левую голень.

— Ты чего? Я всё сказал!

— Чтобы не побежал следом.

Выстрел оглушил двор. Пуля прошла через мякоть ниже колена. Парень закричал и схватился за ногу. Я бросил рядом полосу полотна.

— Перетяни выше раны. Кость, похоже, цела. Будешь лежать спокойно — доживёшь до лекаря.

В сенях появился Влас с ружьём. Я выстрелил из второго ствола над его головой. Старик нырнул обратно. Дальше медлить было нельзя.

Я выбежал за ворота. Сумка била по бедру, сабля путалась в ногах, сапоги скользили. У перелеска дыхание уже рвало грудь, однако я продолжал бежать по следам ночной дороги.

Мельничное колесо показалось за поворотом. Оттуда до первых домов Ельца оставалось меньше версты. Ноги налились тяжестью, в боку кололо, но мысль об обозе не позволяла остановиться. Разбойники вышли раньше меня. Если смена у заставы произойдёт по их расчёту, купеческая охрана останется одна против восьмерых.

Возле крайнего огорода я увидел двух служивых. Они шли по дороге с алебардами и сначала приняли меня за пьяного. Один выставил древко.

— Стой! Оружие на землю!

Я остановился, поднял руки и заговорил, глотая воздух:

— За перелеском разбойничий дом. Восемь человек ушли грабить обоз у Мокрого лога. Нападут после первого колокола. Их главарь ранен, двое остались в доме.

— Саблю брось, сказано!

Второй постовой вгляделся в моё лицо.

— Погоди. Это лекарь, которого вчера у западного въезда проверяли. На гнедом коне был.

— Бумаги здесь.

Я медленно достал сложенные листы и протянул ему. Постовой узнал печати, быстро пробежал верхние строки.

— Откуда кровь на рукаве?

Я посмотрел на кафтан. Во время схватки ткань задела лицо худого.

— Не моя. Меня похитили из постоялого двора и заставили оперировать главаря. Он собирался после налёта уйти из этих мест. Поднимайте людей сейчас. Через четверть часа будет поздно.

Дальний колокол ударил первый раз.

Постовой вернул документы и свистнул так громко, что из караульной избы выбежали трое. Через несколько минут двор заполнили люди. Кто-то седлал лошадей, кто-то заряжал ружья. Командовал молодой офицер в мокром мундире. Он выслушал меня, развернул карту и дважды уточнил, где находится старый овин.

— Пойдёте с нами, — сказал он. — Покажете место.

— Дайте коня. Пешком я вас задержу.

Мне вывели невысокую серую кобылу. Седло оказалось слишком коротким, стремена пришлось опустить на ходу. В отряд вошли шестеро конных, четыре пеших стрелка на телеге и сам офицер. Ещё двоих он отправил к разбойничьему дому.

Мы выехали через южную заставу. Морось секла лицо, дорога блестела жидкой грязью. От оврага нас скрывал низкий холм. За ним офицер разделил людей: телегу оставили на дороге, троих конных послали в обход, остальных повёл к старому овину.

Выстрелы раздались раньше, чем мы заняли место.

Возле Мокрого лога стояли четыре купеческие телеги. Первую развернуло поперёк дороги. Лошадь лежала в оглоблях, охранники стреляли из-за мешков. Разбойники били с двух сторон, используя кусты и стену овина. Один уже забрался на последнюю телегу и рубил верёвки на тюках.

Офицер поднял саблю.

— За мной! Живыми брать, если оружие бросят!

Мы ударили со стороны поля. Первого разбойника снесло выстрелом из седла. Второй развернулся и попытался уйти к ручью, но там появились трое наших конных. Купеческая охрана поняла, что получила помощь, и усилила стрельбу.

Я держался позади офицера. Чужая кобыла шарахалась от дыма. Прицелиться с её спины было невозможно. Я спрыгнул возле телеги и укрылся за колесом. Из кустов выбежал мужчина с топором. Пистоль дал осечку. Пришлось отбить топорище саблей и ударить гардой в лицо. Разбойник отшатнулся, один из постовых навалился на него сбоку и повалил в грязь.

Всё закончилось быстро. Зажатые между обозом и конными, люди Савелия потеряли двоих убитыми. Трое бросили оружие, ещё одного взяли у ручья. Последний успел скрыться среди кустов, но без коня далеко уйти не мог.

Я уже собирался проверить купеческих охранников, когда возле овина закричали:

— Степан ранен! Лекаря сюда!

Постовой лежал у стены, прижимая левую руку к груди. Пуля вошла во внутреннюю сторону плеча выше локтя. Из раны толчками выбрасывало яркую кровь. Ткань мундира промокла за несколько секунд.

Я опустился рядом и прижал сосуд пальцами.

— Полосу ткани! Широкую! И что-нибудь крепкое для закрутки.

Кто-то сорвал с телеги ремень, но он был слишком узким и мог прорезать кожу. Я выдернул из сумки сложенное полотно, свернул в широкую ленту и обвёл вокруг плеча выше раны. Под узел вставил короткий деревянный ключ от тюка. Несколько оборотов затянули петлю. Кровь перестала бить и вскоре лишь медленно сочилась.

— Руку не трогать, — сказал я. — Закрутку не отпускать. Его нужно везти к городскому лекарю сейчас.

Постовой побледнел, но оставался в сознании. Пульс на запястье под раной исчез. Турникет работал. Теперь время шло против руки.

— Сколько он так выдержит? — спросил офицер.

— Чем быстрее доберёмся, тем больше шансов сохранить её. Который час?

Офицер достал карманные часы, открыл крышку.

— Шесть часов и двадцать две минуты.

— Карандаш есть?

Он вынул короткий графитный карандаш из записной книжки. Я написал на белой полосе над узлом: «6:22», ниже поставил широкую черту и повторил цифры на неповреждённом рукаве.

— Зачем это? — спросил один из служивых.

— Чтобы лекарь знал, сколько времени рука остаётся без крови. Повязку в дороге не ослаблять. Если кровотечение начнётся снова, он может умереть раньше, чем вы доедете.

Раненого уложили на освободившуюся телегу, под плечо подложили скатанную шинель. Рядом разместили купеческого приказчика с пулей в икре и охранника, которому рассекло щёку щепой. Им помощь могла подождать.

Офицер проводил телегу взглядом, затем подошёл ко мне.

— Ваше имя, лекарь?

— Борис. По бумагам — Борис Богемский.

— Если бы вы прибежали на четверть часа позже, обоз бы взяли. Степан тоже до города мог не дожить. Благодарю за службу.

— Поблагодарите после того, как ваш человек сохранит руку. В разбойничьем доме остались живые свидетели. Один связан возле кровати, второму я прострелил голень. Главаря ищите в дальней комнате.

Офицер внимательно посмотрел на кровь у меня на рукаве.

— С ним что случилось?

— Он признался в убийствах и собирался приказать убить меня после выздоровления. Я оставил его привязанным с ножевой раной. Возможно, к вашему приезду он ещё будет жив. Но, если вы действительно мне благодарны, завершите его жизнь как можно быстрее.

Офицер помолчал.

— Разберётся воеводская канцелярия. Свидетели имеются, нападение на обоз произошло, ваши бумаги мы видели. До окончания первого опроса из города лучше не уезжать.

— Я направляюсь в Петербург по поручению чиновника Карташева. Каждый день дороги приближает зиму. Запишите мои показания сейчас, а людей из трактира и захваченных разбойников опросите без меня.

Он посмотрел на печать в моих бумагах, выругался себе под нос и велел принести записную книгу. Показания заняли почти час. Я назвал всё услышанное в доме, перечислил людей, описал операцию, лауданум и побег. Под текстом поставил подпись. Офицер добавил собственную приписку о моём участии в задержании банды и приложил лист к бумагам Карташева.

К Ельцу мы возвращались вместе с пленными. Серую кобылу я отдал у заставы и пешком добрался до постоялого двора.

Карай встретил меня громким ржанием и едва не снёс плечом. Хозяйка стояла рядом с кухонным мальчишкой. Его голову уже обрили, а вещи кипятились в большом котле. Увидев кровь и грязь на моём кафтане, женщина перекрестилась.

— Господи, да где же вас носило? Ночью пришёл человек, сказал, что вы уехали. Потом ваш конь чуть руку ему не откусил, и он убежал.

— Карай сегодня оказался умнее многих людей.

Я обнял коня за шею и несколько секунд просто стоял, прислонившись лбом к мокрой гриве. Тело требовало еды, сна и хотя бы одного дня без седла. Разум напоминал о месяце дороги до Петербурга и тучах, ползущих с запада.

Хозяйка накормила меня вчерашней кашей с мясом. За постой денег брать отказалась, сколько я ни настаивал. Через два часа от заставы прислали мальчишку с моими бумагами и короткой запиской: постовой Степан пережил дорогу, кровотечение не возобновилось, городской лекарь уже занимался раной.

Этого было достаточно.

Я закрепил сумки, проверил кремень пистоля и затянул подпругу. От трактира до северного выезда улицы успели наполниться людьми. Город жил обычным утром, почти ничего не зная о том, что купеческий обоз мог не доехать до торговых рядов.

У заставы дежурил тот самый постовой, которому вчера я советовал беречь печень. Он увидел меня и усмехнулся.

— Вам, лекарь, в каждом городе обязательно кровь пускать?

— Я бы предпочёл ограничиться ужином и мягкой постелью.

— Тогда счастливой дороги.