Глядя в занавешенное окно, он видел лишь узор старого тюля. То ли узор был плотным, то ли занавеска очень грязной, но улица сквозь нее не просматривалась.

А может, просто у него глаза не глядели на всю эту снежную суету? Занялась, понимаешь, метель с ночи и всё никак униматься не хочет. Двор опять занесет, придется чистить. А ему не то чтобы не хотелось, просто надоело. Бессмысленным казалось. Как и всё вокруг него в последнее время.

Он даже стал задумываться о бессмысленности своего бытия, вот до чего дошел в четырех стенах без Зины!

Зина, Зиночка, Зинуля…

Ох как без нее ему худо! Она, бывало, к Новому году заранее начинала готовиться. Списки составляла, что купить надо, что заморозить, что замариновать. Праздновали вдвоем зачастую, но так весело им было, так весело! А вот в этом году он и не один был, а среди многочисленной родни: вытащили дочки в Москву на праздники. А более одиноким он себя, наверное, никогда прежде не чувствовал. Все хохотали, веселились, танцевали и даже пробовали петь в микрофон. А ему плакать хотелось.

— Николай Николаевич, ну ты чего? — орал ему на ухо один из подвыпивших зятьев.

Второй спал давно.

— Всё нормально, — отвечал он, выдавливая из себя улыбку. — Всё нормально. С Новым годом…

Он уехал к себе уже второго января. Первого не смог: кто-то подпер на стоянке его машину. Второго собрался спозаранку. Даже будить никого не стал. Дочка поймала его за рукав уже на пороге. Зашипела с обидой:

— Папа! Ну как так можно? Даже «до свидания» не сказал! И подарки не забрал…

К многочисленным бесполезным подаркам дочка навязала еще продуктов, которых ему точно на месяц хватит. Он всё, кроме салатов, в морозилку отправил. И уже к вечеру второго января пошел по поселку с обходом.

Поселок был большим. Но так сложилось, что он был здесь единственным представителем власти: и начальником отделения, и оперативником, и следователем, и участковым.

— Если что-то серьезное, сам знаешь, приедет подмога, — обещало руководство в райцентре. — Но лучше ничего такого не допускать. Занимайся профилактикой, Николай Николаевич.

Он и занимался. И ему даже по осени очередное звание присвоили. И стал он подполковником.

— Ты не рад, что ли, не пойму? — как-то вроде даже обиделся районный начальник.

— Рад. Очень рад, — поспешил он его успокоить, пожимая руку.

Только вот радость эту ему теперь разделить было не с кем. Зины не стало. Радоваться за него некому. А ему самому…

Что в майорах ходил, что в подполковниках, какая разница? Службу он нес исправно, невзирая на звание.

Анисимов тяжело поднялся с нового стула — подарок дочерей, они обновили ему всю кухню. И стол новый купили, и стулья. Только штору не позволил им поменять. Ее Зина очень любила.

Интересно, что бы Зина сказала, узнай она, что он не стирал эту занавеску уже пару лет? Нагоняя не избежал бы.

Руки потянулись к крючкам. Гардина висела низко. И уже через пять минут Анисимов совал занавеску в стиральную машинку. Засыпал порошок с отбеливателем, включил нужный режим и, вернувшись в кухню, снова сел у окна.

По времени пора было обедать, но аппетита не имелось. Он покосился на холодильник. Все полки там забиты продуктами. Суп гороховый вчера сварил. Мясо потушил с картошкой. Еды на хорошую семью. Только вот семьи уже большой при нем не было. Зина померла. Дочки в Москве. У каждой своя семья, заботы.

Неожиданно вспомнилось, как младшая на днях, позвонив, осторожно заметила, что ему пора бы подумать о том, как устроить свою личную жизнь.

— Что ты имеешь в виду, милая? — Он даже не сразу понял ее намеки.

— Может, познакомить тебя с кем-нибудь, пап? У меня есть хорошие женщины на примете…

И тут до него наконец дошло. И он так рассердился, что нагрубил и разговор закончил на гневной ноте. А сейчас вот, глядя на холодильник, полный еды, неожиданно подумал, что доживать век в таком вот полном, тоскливом одиночестве ему совсем-совсем не хочется. И он даже не против, чтобы в доме появилась хозяйка, похожая на Зину.

Но если что, то он сам себе будет выбирать женщину. Не позволит никого себе навязывать. Только так, и точка.

Он вдруг повеселел. То ли от мыслей смелых, то ли оттого, что метель начала стихать. И даже аппетит разыгрался. И супа себе налил, разогрев погорячее. И чай свежий заварил, достав заветную коробку конфет, подаренную кем-то на Новый год.

Пообедав и вымыв посуду, Анисимов решил пройтись по поселку. Вообще-то, у него сегодня был законный выходной. И он мог весь день просидеть дома. Или снег пойти почистить. Поселковые знали, где его найти. И телефон его давно выучили наизусть. Но он решил, что лишний раз пообщаться с людьми ему не помешает.

Привычно застегнув форменную куртку до самого подбородка, он поправил капюшон, нахлобучил шапку, обулся в унты и вышел из дома.

На улице было холодно и ветрено. Анисимов тут же подумал о местных рыбаках и охотниках. Сидели бы дома сегодня, не морозились. А то, случись что, хлопот на оберешься.

Но кажется, никому сегодня в голову не пришло мерзнуть. Снегоход Ваньки Уткина стоял у дома. Его приятель тоже был у себя, маячил в окне кухни с большой кружкой. То ли чай пил, то ли пиво. Машина поселковых охотников, а ездили они всегда вместе на одной, была на месте.

Анисимов повеселел. С этой стороны проблем не будет, уже хорошо. Сейчас надо обойти все мелкие частные магазины. Сетевые он не трогал, там своя охрана. Потом заглянуть на почту. И можно будет возвращаться домой.

В магазинах было все спокойно. Продавцы его вежливо приветствовали. Коротко докладывали, что без происшествий. Почта и вовсе оказалась на замке.

— Выходной у нас сегодня, Николай Николаевич. В кои-то веки, — поделилась радостью заведующая по телефону. — Там объявление на двери должно было быть. Я точно вешала.

Объявления никакого он не видел.

— Наверное, пацаны сорвали, — предположила заведующая. — Вот бестолочи. До всего им дело есть. Небось Шишкин, засранец, сорвал. Он так уже делал. Вы бы поговорили с ним, Николай Николаевич…

Предъявлять шестнадцатилетнему подростку претензии на основании голословных заявлений Анисимов, конечно же, не стал. Не пойман, как говорится, — не вор. Но приглядеться к парнишке следовало. Шатается по поселку с утра до глубокой ночи. Родители на вахте в Москве работают. Когда дома появляются, домашними делами занимаются. Огород, скотина, крыша, изгородь. Пацану внимания не достается. А внимание ему ох как нужно!

Будто уловив его тревожные мысли в свой адрес, Вовка Шишкин вывернул из проулка, от которого до леса и озера было пять минут ходу. И Шишкин не слонялся без дела, как обычно, а бежал с бледным перекошенным лицом.

— Стоять! — приказал Анисимов, схватив рукав черного пуховика, когда подросток поравнялся с ним.

— Здрас-сте, Николай Николаевич, — пробормотал Шишкин, судорожно хватая ртом воздух.

— И тебе, Вова, не хворать. Куда бежим? От кого бежим?

Вове отчаянно хотелось смыться, и он осторожно пытался вытащить рукав из пальцев подполковника. Но Анисимов держал его крепко. Для надежности, чтобы не остаться с одной курткой в руке, а такое уже бывало, Николай Николаевич еще и руку Вовину зацепил.

— Отвечай, Вова.

— Что отвечать? — Тот встал смирно, отчаявшись удрать.

— Откуда бежишь? С озера? Из леса?

— Чё я там забыл в такую метель? — огрызнулся подросток.

— Вот и я спрашиваю: что ты там забыл? Силки на зайцев ставил? Так я не запрещаю. Они в прошлом году весь сад у Кузьминичны обглодали. Ставил силки, Вова?

— Ну ставил. — Он вдруг опустил голову и как-то странно засопел, будто всхлипывал.

— И кто в них вместо зайцев попался? — задал Анисимов правильный вопрос.

Он вообще имел привычку задавать правильные вопросы. А главное, своевременные. В этом и заключалась его профилактическая деятельность в поселке. И показатели по правонарушениям у него были ниже некуда.

— Ну, Вова! — повысил подполковник голос. — Кого ты там нашел, что летел как от чумы, а?

— Там это, Николай Николаевич… Трупаки там. Двое, в обнимку лежат. Я, как увидел, чуть не сблевал. — Шишкина начало трясти. — Баба и мужик. В сугробе. У меня в том месте силки. Тропа там заячья. Смотрю — намело. Думаю, штуки три точно попались. А там эти… Двое!

Шутить подобным образом было не в его правилах. Да и артистом Вова не был, чтобы так искусно разыграть испуг. И Анисимов, не выпуская руки подростка, приказал:

— Веди.

К тому месту, из которого в ужасе сбежал Шишкин, уже начал подтягиваться народ. То ли из окна кто его видел, то ли Вова успел позвонить кому-то, но, когда Анисимов с Вовой туда дошли, там уже топталось человек десять.

— Слышь, начальник, по ходу, жмуры у нас, — поспешил к ним навстречу вор со стажем Серега Илюхин.

Он издали увидел Анисимова и попятился от кучи снега, возле которой толпились любопытные.

— А ну назад все! — громко скомандовал Анисимов, подходя ближе, и глянул на Вову. — Не уходи, ты мне понадобишься.

— Зачем?

И Вова предпринял очередную попытку вырваться из рук Николая Николаевича.

— Я ни при чем. Я зайцев шел смотреть.

— Да не виню я тебя ни в чем! — зашипел на него подполковник. — Помощь твоя потребуется. Ты звонил, что ли, кому? Откуда толпа такая?

— Серега меня видел. Он снег у ворот расчищал, а я как заору…

— А он как заорет! — повторил точь-в-точь его слова Илюхин. — У меня аж лопата из рук выпала. Заорал, на задницу упал и ползет спиной вперед. Потом вскочил — и бегом мимо меня. Спрашиваю: что там? Волк или лисица попались? Все же мы знаем, что он силки ставит. А он орет не своим голосом: «Мертвяки, мертвяки…»

Анисимов послал Шишкина в опорный пункт, позвонив уборщице, чтобы выдала мальчишке сигнальную ленту, колышки, перчатки резиновые.

— Пулей, Вова! — приказал Анисимов, ткнув того пальцем в грудь. — А я тут пока осмотрюсь.

Натоптать, слава богу, особо не успели. Возле горы снега Анисимов обнаружил лишь следы Шишкина и Илюхина — и ничьи более. Осторожно ступая строго по их следам, Николай Николаевич дошел до развороченного сугроба и заглянул.

Двое! Лицом к лицу лежали, обнявшись. Правильнее, мужская рука обхватывала женщину за плечи, тесно прижав к себе. Лиц замерзших видно не было. Капюшон мужской куртки скрывал всё. На женщине была искусственная шуба. Короткая или длинная — понять было невозможно. Шишкин или Илюхин успели раскопать их лишь по плечи.

— Твою же… — скрипнул зубами Анисимов и полез в карман за телефоном.

Надо было срочно вызывать группу.

— Кто такие, установить удалось? — сразу посыпались на Анисимова вопросы от районного начальства.

— Вроде не наши, — неуверенно доложил Николай Николаевич.

— Уверен?

— Нет, но… Наших бы уже хватились. А так сигналов не поступало.

— Следы насильственной смерти обнаружил?

— Никак нет. Не осмотрел.

— Так чего же ты! Может, они упились и в сугробе замерзли, а мы тут будем…

Что именно они будут, начальник не пояснил, но вторично велел Анисимову сделать предварительный осмотр места происшествия. Разогнать всех любопытных, оградить место происшествия и дожидаться приезда районных.

Закончив разговор, Анисимов обнаружил, что Вова Шишкин уже вернулся. С его помощью они огородили сугроб и попытались разогнать народ. Но мало кто послушался. Сельчане стояли, сомкнув ряды, в ожидании информации от местного представителя власти. Глаза горели испугом и азартом. Ладно, пусть стоят…

Пришлось собственноручно разгребать сугроб, утопая в снегу почти по колено. Хорошо, унты надел, в ботинках бы теперь намучился. Анисимов попытался убрать руку мужчины с тела женщины, но та не поддавалась.

— Да что же такое-то… — ворчал он вполголоса. — Да что же ты в нее вцепился?.. Как мне вас разъединить?! Доклада ждет руководство!

Наконец вышло. Тело мужчины он толкнул на спину, к облегчению своему установив, что это не местный. Возраст — где-то за пятьдесят. Лицо одутловатое, и не по причине смерти. Понятно было, что злоупотреблял при жизни. Шапки на нем не было. И длинные седые волосы трепало ветром. Никаких синяков, ссадин, ран на голове Анисимов не обнаружил. Что было под одеждой, пусть старшие товарищи разбираются.

Женщина выглядела не лучше. Спутавшиеся темные волосы, выбившиеся из-под края вязаной черной шапки, закрывали ей лицо. И Анисимову пришлось убирать их, чтобы рассмотреть погибшую. Худое лицо, даже симпатичное, как показалось подполковнику. Синяков и ссадин тоже не было. Губы скорбно поджаты. Ресницы длинные. И почему-то подрагивают. Ну не ветром же их колышет!

— Что за черт! — ахнул он тихо.

И полез пальцами под воротник темной женской шубы, пытаясь добраться до шеи женщины. Кожа была холодной, ледяной почти, но пульс — слабый, едва ощутимый — он все же нащупал.

— Эй, мужики! Ко мне! — оглянувшись на толпу любопытных сельчан, крикнул Анисимов. — Женщина жива!