ГЛАВА 1

Подхваченный соленым ветром, гимн, призыв к борьбе, праведная песня протеста разносились по всей площади. Одра Эверс стояла среди толпы разгневанных женщин, ее голос сливался с общим хором, ибо эту балладу она знала хорошо. По мере того как песня нарастала, их тела сливались воедино, превращаясь в многоголовое чудовище — и это было к месту, ведь ярость эта казалась чудовищной.

Еще одна Ночница жестоко убита, как и многие другие, — ее имя пополнило длинный список жертв, оставленных гнить в могилах без суда и следствия. Женские плакаты с протестами, наспех разрисованные дерзкими словами и лозунгами, которые не сходили у них с языка с самого детства, хлопали и трепетали на ветру. Одра крепко сжимала свой плакат, благодаря перчатки за то, что они спасали ее пальцы от замерзания.

Они кричали на Береговую Стражу — стаю мужчин в доспехах из исцарапанной кожи и с дубинками, которые они любовно называли полицейскими палками, вставших между армией секс-работниц, их близкими, обеспокоенными горожанами и матросами, занятыми погрузкой кораблей припасами, которых должно было хватить до их следующих пунктов назначения — куда-нибудь подавно от маленького, незначительного городка Соленая Лощина.

Матросы по большей части игнорировали их, так как уже накануне вечером отведали главных достопримечательностей города — борделей и таверн, усеивавших причал, — и теперь были готовы подняться на борт своих кораблей и оставить этот городок позади. Береговая Стража, многие из членов которой были приезжими, присланными из столицы для поддержания порядка в небольших, не имеющих значения городах, напротив, огрызалась, встречая праведный гнев женщин уничижительными колкостями и оскорблениями.

Береговую Стражу не волновало, что во время работы была убита еще одна Ночница; они не расследовали ни единого дела за все двадцать три года жизни Одры, да и, судя по словам ее старших, не делали этого и раньше.

По их мнению, несмотря на то, что их призванием была защита каждого гражданина в этом городе, мертвая проститутка была сродни бродячей собаке, забитой до смерти в переулке.

Толпа качнулась назад, когда один из стражников Береговой Стражи вытащил свою дубинку и ударил женщину по плечу. Одра отступила назад, но сумела удержаться на ногах.

— Не поддавайтесь на провокации! — крикнула она, но, конечно, кто-то, обуреваемый праведной яростью, отпрянул назад и смачно плюнул в жестокого стражника. Пока тот усмехался, вытирая щеку, его приятель шагнул вперед и ударил женщину дубинкой по челюсти.

Она рухнула.

Другой стражник поднял дубинку и размашисто ударил в толпу, не заботясь о том, кто стоял на пути и какой ущерб он наносит.

Мирный протест взорвался бунтом юбок и кулаков.

Наконец взгляд Одры отыскал женщину, которую она искала.

Мать ее дорогой подруги, некогда гордая женщина с едким остроумием и смехом, который был слышен с улицы, теперь представляла собой лишь бледную тень прежней себя, чей смех затих со смертью собственной дочери, зарезанной скрывшимся с приливом матросом пять лет назад. Несмотря на это, мать Фиеры по-прежнему с легкостью пробиралась в первые ряды протестующих.

— Эилисса, нет! — завопила Одра, но ветер унес ее слова, да и вряд ли Эилисса стала бы прислушиваться к ним.

Эилисса подняла собственный плакат — повидавший немало протестов — и обрушила его на голову стражника. Бумажный плакат не причинил бы особого вреда, и все же ее за это посадят в тюрьму, а штраф окажется настолько высоким, что ее вполне могут отправить на долговые рудники вглубь страны.

Одра выругалась, бросила свой плакат и ринулась вперед. Удачно рассчитанный удар ногой между ног стражника — и тот выпустил мать Фиеры.

— Бегите! — тяжело дыша, выпалила Одра, увлекая женщину за собой.

Они вырвались из хаоса, но успели сделать лишь три шага, как другой стражник преградил им путь; нижняя половина его лица была скрыта платком. Одра уже собиралась снова ударить ногой туда же, куда и первому, когда услышала:

— Одра, это я!

Одра с облегчением ахнула, когда он опустил платок.

— Шей, слава богу. Можешь вывести нас отсюда?

В то же время Эилисса прошипела:

— Предатель.

Шей Оди привык не обращать внимания на это слово, но не смог скрыть боль, промелькнувшую на его лице. Особенно от Эилиссы, которую знал всю свою жизнь.

— За мной.

Несмотря на неприязнь к Шею, Эилисса все же последовала за ним, когда они свернули за прилавок торговца рыбой и нырнули в переулок.

Звуки протеста стихли, пока они мчались по переулкам, причем Шей и Одра рассчитывали скорость так, чтобы пожилая женщина не отставала. Все трое знали эти переулки как свои пять пальцев, так как родились и выросли в Соленой Лощине, но Эилисса была уже не так молода, как они, да и горе сильно истощило ее тело и разум.

Дверь «Соленого змея», борделя Эилиссы с многолетним стажем, а ныне ее дома престарелых, была распахнута настежь, поджидая любого участника протеста, ищущего там укрытия.

Шей прекрасно понимал, что заходить внутрь вслед за Эилиссой не стоит; он был там нежеланным гостем, поскольку три года назад вступил в Береговую Стражу, чтобы спасти мать и братьев с сестрами от выселения на улицу. «Соленый змей» не закрывал двери перед другими стражниками — лишь перед теми, кого хорошо знал. Впрочем, Шею были без надобности эти заведения: они с Одрой удовлетворяли желания друг друга, когда представлялась возможность.

Шей и Одра обменялись быстрыми взглядами, сказавшими в этот миг все необходимое, после чего он приподнял шляпу перед Эилиссой (которая проигнорировала его) и скрылся в надежде помочь унять протест без излишнего насилия, хотя Одра сомневалась, что он сможет сильно усмирить буйный нрав и жажду жестокости своих сослуживцев.

Одра поблагодарит его позже, и, вероятнее всего, не только словами.

— Сидите, — приказала Одра Эилиссе.

— Не командуй мной, как девчонкой, Одра Эверс. Не забывай, что я знаю тебя с пеленок.

Одра фыркнула.

— Ты ничуть не лучше непослушного ребенка, Эилисса. Ты обещала держаться меня на сегодняшнем протесте.

Эилисса опустилась на диван в гостиной, а затем протянула руку, чтобы унять дребезжащую вазу на дубовом приставном столике. В этот ранний час богато украшенное помещение пустовало. Через несколько часов оно заполнится свежеприбывшими матросами, окрестными фермерами, глубоководными рыбаками и торговцами, и все они будут искать одну-две Ночницы, чтобы развлечься во время стоянки в Соленой Лощине.

— Я так и собиралась! — вспыхнула Эилисса, разглаживая юбки. На ее лице промелькнуло выражение вины. — Особенно учитывая, как любезно ты зашла за мной сегодня утром и отвела туда… но я просто прихожу в… такую ярость, а я знала, что сегодня будет бойня. В воздухе искрило слишком много электричества, и было лишь вопросом времени, когда стражники набросятся на девчонок. Уж лучше я, чем кто-либо из них — им ведь еще нужны целые лица, чтобы работать.

Выражение лица Одры смягчилось, несмотря на досаду.

— Будет лучше, если все останутся с целыми лицами, Эилисса. — Одра опустилась рядом с Эилиссой, похлопав ее по руке. Когда она успела стать такой морщинистой? И кожа такой тонкой?

— Фиере следовало быть здесь… протестовать вместе с нами. — Голос Эилиссы снова стал тихим. Единственное, что заставляло ее выходить из борделя теперь, — это участие в протестах; казалось, будто защищать девушек, бороться за лучшую жизнь для них — это все равно что бороться за Фиеру.

Когда Эилисса не участвовала в протестах, она писала письма королю и окрестным дворянам, умоляя их сделать хоть что-нибудь.

Секс-работа в Рускале была легальной; каждая Ночница платила налоги — они заслуживали защиты. Хотя даже если бы она была нелегальной, они все равно заслуживали безопасной и добровольной рабочей среды.

— Она здесь с нами. Туман знает, что она бы размахивала своим плакатом вместе с тобой, Эилисса. — Одра снова сжала ее руку. — Полагаю, остальные скоро вернутся, чтобы посидеть с тобой. А мне нужно возвращаться в трактир.

— Да-да, я отняла у тебя достаточно времени. Передавай привет своему отцу, хорошо? Скажи Камари, что он всегда желанный гость у нас внизу, если ему захочется компании.

Одра приподняла бровь с дразнящей улыбкой.

— Эилисса, только посмей…

Эилисса рассмеялась.

— Не такой компании. Ты же знаешь, твой отец никогда не уделял ни одной из нас внимания, он слишком сильно любит твою мать. Редкой души человек.

Одра рассмеялась, ее грудь наполнилась теплом и гордостью.

— Так мне все матроны говорят.

Эилисса сложила руки на юбке, устраиваясь поудобнее среди подушек.

— Но если ему вдруг захочется сыграть в карты и выбраться из этого трактира… — Она зевнула.

— Я передам ему, — пообещала Одра, поднимаясь на ноги. Впрочем, ее отец не покидал трактир уже полгода. И партии в карты со старыми друзьями было бы недостаточно, чтобы вытащить его наружу, не говоря уже о том, чтобы спуститься по коварным, покрытым льдом утесам в город.

— Надеюсь, ты найдешь такую любовь, Одра. Которая длится вечно и вдохновляет на такую преданность.

Одра застонала. Она почти ускользнула…

— Только не с этим Шеем. Он был таким милым мальчиком. Всегда таким обходительным. А потом взял и пошел в Стражу. Никакой верности, в нем — ни капли.

Шей с его практически симметричным лицом, россыпью очаровательных веснушек и улыбкой, полной собственных зубов, был одним из немногих прилично выглядящих мужчин родом из Соленой Лощины. Она не питала надежд на великую любовь с этим человеком; у него практически отсутствовало чувство юмора (хотя сама она, по ее мнению, была весьма забавна), да и особой сообразительностью он не отличался (доказательство тому: он добровольно вступил в Стражу). И все же она ценила тот уют, который приносили их быстрые утехи, когда кому-нибудь из них удавалось выкроить крошечный клочок времени из своих огромных забот, чтобы насладиться ими.

Одра поморщилась.

— Либо это, либо идти за отцом в море на лодке, чтобы семье было где жить, — а ты же знаешь, как опасно рыбачить в глубоких водах.

— По крайней мере, это честный труд.

У Одры не нашлось возражений на это. Береговая Стража была отвратительна, и большинство вступивших в нее обладали соответствующими характерами; никто не знал этого лучше Эилиссы, бывшей Ночницы.

Одра поцеловала ее в щеку и подмигнула одному из детишек из борделя, который спустился вниз, чтобы проверить Эилиссу. Эилисса теперь была матроной, одной из немногих пожилых женщин, живших на этаже для пенсионерок в борделе. Она отдала служению годы и теперь пользовалась величайшим уважением в преклонные годы. В ответ она помогала с многочисленными потомками на детском этаже — детьми Ночниц, пока те работали, — и малыши в свою очередь заботились о ней.

Одра выскользнула наружу, готовясь к холоду, хотя к тому, как ветер хлестнул ее по лицу, подготовиться было невозможно.

Было обидно, что Шей вступил в Стражу, но она не считала, что он заслуживает такого полного осуждения со стороны общества — он знал Эилиссу столько же, сколько и она, и дружил с Фиерой.

И Шей был одним из хороших парней — слишком уж добрым сердцем обладал, чтобы растрачивать его на коррумпированную Береговую Стражу Соленой Лощины.

Хотя Одра не знала, как долго еще сможет оправдывать связь с ним, учитывая его работу. Она поставила бы ему ультиматум: брось их или брось меня, — но она знала, каким будет его ответ, и была еще не готова отказаться от столь легкого секса.

Она и так уже от многого отказалась.

И по крайней мере, у нее был свой человек внутри, который не только приглядывал за Ночницами, но и выступал защитником «Фернуэлла», когда приходилось выставлять вон особенно буйного посетителя.

Через просвет в переулке она заметила полоску белогривого кобальтового моря, и старая боль в груди вспыхнула ярко и свирепо. На одно безумное мгновение ей захотелось побежать к докам, купить билет отсюда… но у нее был уже десяток лет практики подавления этого порыва, поэтому она ссутулила плечи и направилась к утесам, к таверне «Фернуэлл», к дому.

Одра запахнула пальто поплотнее и дунула на руки, хотя дыхание совсем не могло согреть ее затянутые в перчатки пальцы. По привычке, наверное, подумала она, и тут же замерла на месте, заметив приколотые к фонарному столбу плакаты о розыске и три знакомых лица, сиявших на них.