Очередную остановку я сделал у Оделла. Парадная дверь дома оказалась распахнутой настежь. Я чуть не уехал оттуда сразу же. Еще один труп сразил бы меня прямо на месте.

Из парадной двери вышли двое мужчин в рыжевато-коричневой форме, подошли к фургончику «Дайамонд Айс», развозящему лед, взвалили на плечи по пятидесятифунтовому мешку и пошли к дому. Тут я увидел Мод, придерживающую дверь.

– Положите их на кухонный стол, – попросила она.

Они вошли. Мод проводила их взглядом, оглянулась и увидела меня.

Выйдя, мужчины направились к фургончику, достали еще два мешка со льдом, прошмыгнули мимо меня и Мод. Мы неотрывно смотрели друг на друга. Парни сделали еще две ходки. Мы с Мод не проронили ни слова. В руке она сжимала свернутую пачку денег.

Один из них, молодой парень крепкого сложения, пошел к фургону, а его напарник, коротышка с редкими седыми волосами, остановился передо мной и сообщил:

– Это стоит двенадцать пятьдесят.

– Получите, пожалуйста. – Мод протянула ему свернутые бумажки.

Он насчитал тринадцать долларов и взглянул на нее. Она кивнула, поблагодарила и отдала ему квитанцию. Коротышка пошел к грузовичку, и они уехали.

– Устраиваете прием?

– Сломался холодильник, – шепнула она. – Мы впихнули туда почти двести фунтов говядины, которую только что купили на распродаже.

– Мне надо повидать Оделла, любезнейшая.

– Его нет дома.

– А где же он, Мод? Мне действительно надо переговорить с ним.

Мод придерживала наружную сетчатую дверь как защитный барьер. Я и не рассчитывал, что она скажет, где он находится, но готов был дожидаться его, не сходя с места, прямо у двери. На этот раз Оделл не сможет уклониться от разговора со мной.

Возможно, Мод поняла это по интонации моего голоса.

– Он у Мартина, – сообщила она. – Каждый день ходит пообщаться с ним.

Перспектива идти к Мартину чуть не удержала меня от поисков Оделла.

Мартин жил в симпатичном квартале Куин-Лейн. Здесь в основном обитала чернокожая интеллигенция. Банковские сотрудники, адвокаты, врачи. Мартин обрел здесь жилье до того, как артрит положил конец его жизнедеятельности. Он был отменным краснодеревщиком и с помощью всего лишь перочинного ножа мастерил прекрасную мебель, которую и во дворце не всегда увидишь.

Мальчишками мы нередко ходили к нему в мастерскую, он учил нас уму-разуму:

– Обзаводитесь собственными инструментами, – наставлял нас он. – Свои инструменты и свой дом. В этом случае у вас ничего не отнимут. Жить надо на заработанные средства и никогда ничего не просить у других. Собственными руками вы можете обеспечить все свои потребности. – Он поднимал стамеску или пачку только что выточенных квадратных деревянных гвоздей. – Только так можно выйти в люди. Короче говоря, человек – это его труд. Вы думаете, быть мужчиной – значит водить шуры-муры с женщинами. Нет, это не так. Женщина просто дополняет мужчину, но он сам по себе должен что-то значить, если хочет быть с ней. Черт! А если ей нужна только большая елда, пусть заводит себе жеребца.

Мартин постоянно смешил нас, внушал нам уважение к труду и к себе самим. Подойдя к его парадной двери, я понял, что именно он пробудил во мне желание приобретать собственность и любовь к предметам, сделанным своими руками.

Дверь открыла Пэй Уильямс, его бывшая жена. В молодости она была красавицей, так, по крайней мере, казалось со стороны. Когда прелесть юности начала увядать, проявилась ее истинная сущность. Кожа на лице обвисла, лицо приняло выражение недовольства и презрения.

Она отворила дверь, и из дома пахнуло приторным запахом лекарств и болезни. Бедняки вынуждены мириться с этим запахом, потому что не в состоянии оплачивать пребывание в больнице.

– Изи.

– Пэй. Не знал, что вы вернулись.

– Я и не возвращалась. Я вышла замуж за Уиллиса Мэрфи и живу в Сиэтле. Но мы приехали сюда, когда узнали, что Мартин болен. Вы же знаете, наши мальчики служат в армии где-то в Германии и не могут приехать.

– Вы правильно сделали, Пэй. – Я гадал, что заставило эту угрюмую эгоистичную женщину проделать столь длинный путь и оказаться рядом с человеком, которого она бросила, когда ему отказали руки.

– Что вам нужно, Изи?

– Оделл здесь?

Она даже не ответила, просто повернулась и вошла в дом.

В этот вечер с океана дул свежий ветерок. Волны, наверное, пригнали массу водорослей, поэтому, если глубже вдохнуть и задержать дыхание, ощущался запах соленой морской воды. Гранитные фонарные столбы шеренгой выстроились вдоль улицы, небольшие клубы тумана поднимались с пропитанных водой лужаек. На мгновение я замер, вспомнив, как мерз в юности. Холод донимал меня с детских лет. Когда-то я спрашивал себя, не спятил ли я, что хохочу без причины, оказавшись где-нибудь возле заводи.

К сетчатой двери подошел Оделл, положил руку на задвижку, но не для того, чтобы не впустить меня.

– Что тебе нужно, Изи?

– Хочу показать тебе кое-что, Оделл.

– Что?

– Тебе придется выйти к черномазым, если хочешь увидеть это кое-что.

Некоторое время он в упор смотрел на меня. Всегда становится как-то не по себе, если вас меряет тяжелым взглядом худосочный мальчишка. Однако когда так смотрит здоровяк, можно не сомневаться, что он собирается вам вмазать. Правда, у человека тщедушного может оказаться пистолет, своего рода компенсация.

Оделл вышел.

– Ну?

Я поднял водолазку, сорвал повязку, наложенную Джезусом, повернулся к Оделлу спиной, чтобы он посмотрел.

– Что, черт возьми, с тобой случилось?

– Меня проткнули.

– Каким образом?

По его голосу стало понятно, что он и так уже знает.

– Когда искал твоего кузена. Когда искал Бетти. За это меня решили убить, Оделл. Меня избили, мне угрожали. Полиция следует за мной по пятам, а теперь вот меня еще и проткнули. И все из-за того, что ты послал ко мне этого человека. Ты винишь меня в смерти преподобного Тауна, но и сам ты не лучше. Эти щипцы могли угодить мне в сердце.

– Присядь здесь, Изи.

Оделл помог мне сесть на ступеньку. После всего, что со мной проделали, я по-прежнему чувствовал слабость, положил голову на колени и закрыл глаза.

Оделл пошел в дом, где ненадолго задремал, но вскоре очнулся от перебранки.

– Не хочу, чтобы он сидел на моем крыльце! – услышал я голос Пэй.

– Крыльцо не твое, – возразил Оделл, понизив голос, тем самым давая понять, что громко говорить не следует.

Потом дверь отворилась, и я почувствовал, что мою рану смазали прохладной мазью.

– Изи, тебе надо показаться доктору с этой раной.

– Посещение доктора, Оделл, может закончиться тюрьмой.

Он наложил на рану повязку и опустил рубашку. Такой материнской заботы я не помню с семилетнего возраста.

– Рана чистая. Думаю, попали в мягкую ткань. – Оделл сел на порожек рядом со мной. – Если не попала инфекция и если щипцы не были ржавыми, тогда все в порядке. Но надо промывать рану, менять повязки.

– А как в отношении Бетти?

– Прости, Изи. Я не собирался втягивать тебя в эту историю, просто подумал, вдруг ты сможешь найти для них Бетти, но, оказалось, я тогда еще не знал всего.

– Чего «всего»?

– Не могу тебе сказать.

– На карту поставлена моя жизнь, Оделл.

– Знаю и сожалею об этом, но тут происходят всякие события, о которых ты не знаешь.

– Ты имеешь в виду Марлона?

Оделл слегка напрягся, но промолчал.

– Оделл, старина, я попал в передрягу.

– Изи Роулинз, – послышался голос, словно из могилы.

Мы с Оделлом поднялись, как по команде, и увидели у двери бедного старика Мартина в белой рубашке, черных брюках и тупоносых коричневых полуботинках. Воротник был чересчур велик для его цыплячьей шеи. Брюки тоже болтались, грозя соскользнуть на пол, их пришлось запахнуть и стянуть на поясе ремнем. Стоять он мог, лишь опираясь на костыли. У него тряслись руки. Он посмотрел на меня, хотя ему было трудно держать голову, он то и дело наклонял ее, чтобы передохнуть.

Мы с Оделлом подвели Мартина к перилам крыльца. Привалившись к ним, он жестом попросил нас отойти.

– Я целую вечность не видел тебя, Изи. Не на свадьбе ли Джасмин мы встречались последний раз? Думаю, ты был хорошим пареньком, Изи. Очень ловкий и ба-альшой шалун.

Я засмеялся. А что мне еще оставалось? У Мартина рак. Значит, он скоро помрет.

– Марти, как тебе удалось вытащить сюда Пэй с мужем? – удивился я. – Насколько помню, она говорила, что одного твоего вида не переносит.

Мартин улыбнулся, обнажив прекрасно сохранившиеся зубы. Это был настоящий оскал черепа.

– Сообщил им о моей страховке. – Он говорил неторопливо, делая ударение на каждом слоге.

– О какой страховке?

– Две с половиной тысячи долларов, которые получит Пэй после моей смерти.

– Неужели?

– Нет. Это я им так сказал. И знаешь, они примчались, едва узнали о моей болезни. Пэй каждое утро первым делом бежит ко мне в комнату и смотрит, не отдал ли я уже концы, а потом, когда я открываю глаза, шарахается прочь. – Мартин смеялся, хотя и знал, что умирает.

Оделл схватил руку своего старого друга. Свободную руку Мартин протянул мне. У меня было такое чувство, будто его холодная клешня вытягивает из меня жизненное тепло.

– Тебе, наверное, тяжело, – заметил я.

– Знаешь, что тяжелее всего, Изи? – Его голос звучал глухо, словно в горле застряла вата.

– Что?

– Я не в силах даже поднять пистолет, не в силах спустить курок. И Оделл не хочет сделать это для меня. Понимаю, он не может, потому что его посадят за это в тюрьму. И Пэй не сделает этого из опасения потерять страховку.

– Может быть, они не хотят, чтобы ты умер, Марти?

– И они называют это жизнью?

– Мартин! – В дверях появилась Пэй. – В твоем состоянии тебе нельзя выходить на улицу. Оделл, уж тебе-то стыдно не знать, что его нельзя выпускать.

Она вышла на крыльцо и засуетилась возле Мартина. Он позволил ей командовать. Казалось, ему даже импонирует это. Мартин прожил много лет в одиночестве, и, хотя он словом никогда не обмолвился о том, что Пэй бросила его, думаю, этим своим поступком она разбила ему сердце.

А вот теперь она ревниво оберегает его. Корыстная любовь все-таки лучше, чем вообще никакой любви.

Мы с Оделлом спустились к своим машинам.

– Оделл, я хотел бы знать, что происходит.

Оделлу, должно быть, перевалило за шестьдесят. Я был моложе его, но уже чувствовал груз прожитых лет. Он обернулся и взглянул на меня глазами невинно обиженного ребенка.

– Прости, Изи. Когда вся эта кутерьма закончится, ты сам убедишься, что у меня не было выбора.

Сев в машину, он завел мотор, оставив меня наблюдать, как он удаляется прочь.