Илья Спиридонович явился с утра, весь заполошенный, из своей командировки и сразу кинулся тарабанить в мою дверь. Создалось впечатление, что начался как минимум пожар: я аж подпрыгнула на диване от неожиданности.

— Ева, к тебе можно войти? Ты проснулась? — громким голосом спросил он.

Не проснёшься тут от такого грохота.

— Нельзя, — заявила я, сладко потягиваясь, — я голая.

За дверью послышались возня и сопение.

— Илья, что случилось? — раздался встревоженный голос Прасковьи Дмитриевны. — Семь часов утра!

Я потянулась за стулом к своим часикам и, убедившись, что на самом деле только начало восьмого, нахмурилась. И вот какого чёрта? Легла только в начале второго — и на тебе.

— Всё в порядке, — ответил Илья Спиридонович, — просто мне нужно задать пару вопросов Еве по поводу вчерашнего происшествия.

— А что так громко? — спросила Прасковья Дмитриевна. — И почему у Евы? Вчера уже устроили разбирательство в школе, и Ева мне всё объяснила вечером. Пролетела какая-то большая птица, а кому-то показалось, что это дракон из сказки. Ну ты-то хоть в это не веришь?

За дверью наступила тишина. Вероятно, Илья Спиридонович обдумывал ответ, и в голову никак ничего не приходило. А я маме Бурундуковой, когда мы вернулись из школы, всё рассказала, в итоге сведя всё в шутку, и мы весело похохотали над ней.

А как это ещё назвать? В классе раздали всем листочки, в которых каждый написал о своём видении происшествия и обязался ничего никому не рассказывать об этом деле. Да ещё и родители подписались в тех же листочках. Филькина грамота!

В Крыму Михаил Петрович мне тоже подсунул на подпись подобную бумажку, но там хоть оформил красиво, с подписями и печатями, а то я не знала, как подобный документ выглядит.

А здесь, на листочках в клетку из обычной школьной тетрадки, одноклассники целые сочинения написали, разбавив их своим воображением.

Чтобы от меня отстали, я тоже накалякала пару строчек о том, что ничего не видела, ничего не знаю, а рассказы одноклассников считаю плодом больного воображения, и, разумеется, чтобы их не забрали в психушку, ни с кем обсуждать ничего не буду. А снизу пририсовала трёх обезьян, чтобы уж совсем было понятно даже заядлому тугодуму.

Степан поиграл желваками, несколько раз перечитывая мой пасквиль, но в итоге дал расписаться Прасковье Дмитриевне и спрятал листок в свою папку.

И это называется подписка о неразглашении? Только подтереться.

Я вместе с мамой уехала домой. Как ни странно, но Прасковья Дмитриевна без возражений устроилась на мотоцикле за моей спиной и легко перенесла поездку. Оказалось, она с отцом не один раз уже ездила, ещё по молодости, когда у них был «ИЖ».

Все остальные теперь вместе с родителями остались во дворе школы и устроили дебаты. Не обсуждать — вот так это и называется. Да они вышли из класса и забыли об этом.

— Разумеется, не верю, — сказал Илья Спиридонович таким голосом, что в его «разумеется» не слишком и верилось, — мне просто нужно задать ей пару вопросов и узнать её мнение.

Сообразив, что он от меня не отстанет, я уселась на диване, выловила ногами тапочки, встала, растягивая руки в разные стороны и громко зевая. Мог бы на пару часов позже приехать, и это ничего бы не изменило.

Я накинула халат и, затянув поясок, продефилировала в ванную.

Илья Спиридонович открыл рот, чтобы что-то спросить, но я, не обращая внимания на его потуги, затворила за собой дверь.

Без утреннего моциона всё равно не собиралась разговаривать. Не ёрзать же на табуретке, складывая коленки. А кроме этого, нужно было принять душ, заварить кофе, и вот только тогда, сделав глоток и зажмурившись от удовольствия, можно было выслушать, с чем Илья Спиридонович пожаловал, но никак не раньше.

Поставив на стол чашку, я села на табуретку и, уперевшись спиной в холодильник, закинула ногу на ногу. Полы халатика поползли в разные стороны, обнажив сначала колено, а потом и ножку до середины бедра. Я, убедившись, что дальше раскрыться мешает пуговица и выгляжу вполне пристойно, сделала глоток, зажмурилась, ещё один глоток и глянула на предков.

Прасковья Дмитриевна, нахмурив лицо, смотрела на мою обнаженную ножку, вероятно, решив, что выгляжу очень фривольно с её точки зрения. Илья Спиридонович тоже мазнул глазами и покраснел.

И что не так? Забыл, как нёс меня в мою комнату, когда его ладонь покоилась на попке? И ничего.

На всякий случай тоже бросила взгляд. Кроме того, что ножки Бурундуковой округлились за моё недолгое пребывание в этом теле и теперь выглядели вполне сексуально, ничего не изменилось.

Захотелось спросить, что их так насторожило, но в этот момент на улице забили в колокол, и громкий голос заорал:

— Мусор, выносим мусор!

Колокольчиком этот инструмент точно нельзя было назвать: сосуд размером с литровый бокал пива и здоровенным языком, который звонко колотил по стенкам. Как-то прошёл мимо меня шагах в десяти, так я едва не оглохла.

— Мусорная машина приехала, — констатировала Прасковья Дмитриевна и полезла на балкон за ведром.

— Ева, вынеси. — Она остановилась на пороге и внимательно осмотрела меня, после чего перевела взгляд на Илью Спиридоновича, который стоял в форме подполковника.

Зависла. Ева с мокрой головой и обнаженными ножками никак не могла отправиться с ведром на улицу, да и подполковнику милиции выносить мусор было бы несподручно.

Взгляд Прасковьи Дмитриевны заметался по кухне, и она, развернувшись, поставила мусорное ведро туда, откуда взяла. Сообразила, что она единственная, кто в данный момент может прогуляться.

— В среду вынесем, — сказала она и закрыла балконную дверь.

Правильное решение. И я совсем не понимала, почему за мусором нужно приезжать в такую рань. Если бы Илья Спиридонович меня не разбудил, то этот дядя со своим колокольчиком мой сон точно бы нарушил. Не в первый раз. Я понимаю: понедельник, но всё равно — какого черта?

— Мне нужно на работу, — заявила Прасковья Дмитриевна.

— Вот и иди, Паша, — сказал Илья Спиридонович. — Мне тоже нужно на работу, но прежде — задать Еве пару вопросов.

И он глянул на меня так, словно был точно уверен, что это у меня в шкафу живёт домашнее животное в виде огнедышащего дракона, а чтобы он не устроил дома пожар, я его выгуливаю по утрам. А возможно, мы даже вместе летаем.

— Что спросить? — поинтересовалась Прасковья Дмитриевна. — Спрашивай, я тоже должна знать.

Она опять включила ревнивую мамочку и принялась зыркать глазами с меня на любовника, словно мы только и ждали, когда же она наконец-то свалит на свою работу, чтобы кинуться в объятия друг друга.

— Просто хочу узнать, что было на мотокроссе вчера утром, раз уж Ева на нём присутствовала.

— Не-не-не, — тут же отбрыкалась я, — не присутствовала. Когда я подъехала, мотокросс уже закончился, и я вообще ничего не видела. Так что ничего не расскажу.

— Видишь? — злорадно проговорила Прасковья Дмитриевна. — А я тебе что сказала?

Илья Спиридонович скривился, но ничего не ответил. Махнул рукой и сказал:

— Ладно, — и, взглянув на Прасковью Дмитриевну, добавил: — Потом поговорим.

Словно с ней собирался продолжить разговор.

Они, толкаясь в коридоре, вышли в подъезд, и двери захлопнулись.

Но не успела я обрадоваться, что избавилась от нелепых вопросов, как в коридоре раздался дверной звонок.

На пороге оказалась счастливая Люся. Она глянула на меня, и довольная улыбка сползла с её лица.

— А почему ты ещё не одета? Уже почти восемь, а в восемь пятнадцать мы собираемся в школе.

— Мы — это кто? — спросила я и потопала обратно на кухню.

Люся раззуваться не стала, прошла в прихожую и оттуда заявила:

— Почти весь класс соберётся, мы идём в комитет комсомола. Ты забыла? Когда вечером заходила за транзистором, я ведь тебе говорила.

Я напрягла память. Что-то она действительно пыталась до меня донести, но её лопотание в тот момент совершенно не интересовало, тем более обсуждать несуществующего дракона.

— Я не помню, — честно призналась я, заваривая себе вторую чашку, — к тому же я ещё не завтракала. Собиралась сделать себе пару бутербродов, выпить кофе.

— Но ты ведь можешь поторопиться.

— А зачем? — спросила я, лишь бы занять подружку разговором.

— В комитет комсомола, — повторила она.

— Я уже поняла, — ответила я, — что нам нужно за каким-то лешим идти в комитет комсомола, а что там делать? Нам собираются выделить ещё одну бесплатную экскурсию?

— Какую экскурсию, Ева? Я тебе говорила. Вчера звонила Гольдман Марина. В комитете комсомола будут организованы добровольные комсомольские дружины в помощь правоохранительным органам для поисков гнезда.

Я едва не поперхнулась. Высунулась из-за косяка двери и спросила:

— Какого гнезда? Люся, ты что, пьяная?

— Как какого? — удивлённо спросила она. — Дракона. Марина сказала, что все парковые зоны города будут разбиты на сектора и мы должны будем осмотреть все верхушки деревьев. Учитывая, что дракон большой, то и гнездо должно быть огромным, и его легко можно будет отыскать.

— Люся, ты себя нормально чувствуешь? — спросила я, вернувшись к завтраку. — Ну ты сама себя слышишь? Разыскивать драконье гнездо. Если Гольдман ударилась где-то…

— Это не Гольдман, — перебила меня Люся. — Марина сказала, что это решила организовать Ольга Павловна.

— Ну, то, что англичанка ударилась, нисколько не сомневаюсь, — ответила я, — так мы ещё и под её чутким руководством будем искать гнездо. Ненормальная.

— Ева, — прошептала Люся.

— Что «Ева»? — спросила я. — Твои родители на это как посмотрели? А если дракон, когда вы приблизитесь к его гнезду, нападёт и спалит вас огнём? Про это уважаемая Ольга Павловна подумала?

— А с нами будут несколько милиционеров, — радостно ответила подружка, — и Гольдман сказала, что ей сказали: это не совсем дракон, а большая птица, и нападать среди деревьев она не сможет. У неё крылья очень большие, и она может летать только над деревьями.

Я надкусила бутерброд и, прожевав, сказала:

— Это, конечно, интересно, но я не пойду. Ходить где-то у чёрта на куличках и топтать ноги мне совершенно не хочется, так что я лучше дома посижу, тем более я не выспалась.

— Как не пойдёшь? — спросила Люся удивлённым голосом. — Но ты, как главная комсомольская активистка школы, не можешь не пойти.

— Я главная активистка? — я снова высунулась из-за косяка. — Это с какого перепуга я стала главной комсомольской активисткой? Ты сама говорила: есть Гольдман, есть Кряжева, ещё кто-то из параллельного класса. А при чём тут я?

— Так ты ведь Герой Советского Союза, — продолжила удивляться Люся. — Кто, если не ты? И у тебя значок комсомольский.

— У нас в классе, кроме тебя и Гольдман, никто не знает, — отмахнулась я, — так что «взвейтесь кострами» — и вперёд. Не забудьте построиться и по лесу в поисках драконьего гнезда ходить в колонну и с песней. Порадуете Ольгу Павловну.

— Все знают, — оторопело сказала Люся. — Гольдман вчера после собрания всем рассказала, и я подтвердила.

Я скривилась и, отвернувшись, снова отхватила зубами кусок от бутерброда.

Люся помолчала, ожидая ответа, но, так как я молчала, спросила:

— Так ты идёшь?

— Нет, Люся, я не иду. Не знаю, кто придумал этот бред с драконом, но я точно не пойду его разыскивать в дремучем лесу. Это что, новые «Новогодние приключения Маши и Вити»? Так до Нового года ещё далеко.

— Почему в дремучем? — переспросила Люся. — Мы в долинке будем искать. На третьем озере. Сказали, что он обязательно должен селиться около водоёма.

— Люся, блин, и какая связь? Птичка летала на Телецентре, а разыскивать будем на Ботанике.

— На Телецентре тоже будут искать, но там будут другие комсомольские дружины ходить, — пообещала подружка. — Я ведь сказала: все парковые зоны разбили на сектора, и нам досталось место в районе третьего озера.

— Понятно, — сказала я, — но нет. Я ещё чашечку кофе выпить должна и никуда идти не собираюсь. Скажи, что я заболела и у меня высокая температура. Точно. Вызвали врача, и я не могу никуда отлучаться.

— Ну ладно, — сказала Люся расстроенным голосом, — тогда я пошла?

— Иди, — я кивнула, хотя девчонка и не могла этого увидеть.

Дверь хлопнула, и я расслабилась.

Сумасшедший дом. Драконьи гнёзда разыскивать собрались. Вот какому пьяному сапожнику это пришло в голову?

Успела заварить третью чашку и сделать ещё два бутерброда, когда снова хлопнула входная дверь.

Я высунулась в коридор, решив, что Люся с первого раза неплотно закрыла и теперь зачем-то вернулась, но увидела в прихожей лицо дяди Ильи.

Отделался, стало быть, от мамочки и явился со своими каверзными вопросами. Ну, не ножки ведь мои разглядывать.

Он прошёл на кухню и грузно опустился на табуретку с другой стороны стола.

— Что? — спросила я, прожевав очередной кусок.

— По поводу этого летательного существа, — сказал он.

— Только не начинайте, — ответила я. — Не видела, и не знаю, и вообще в сказки не верю, поэтому ничего не могу вразумительно рассказать. К тому же, дядя Илья, там столько рассказчиков было, что моё мнение вам совершенно не обязательно знать.

— Да я не про это, — сказал он.

— А про что?

Он помялся, давая мне проглотить ещё один кусок и сделать пару глотков, и спросил:

— У тебя по этому поводу никаких видений не было? Ну, что это летало, где оно может прятаться? Это очень важно.

— Дядя Илья, — я укоризненно глянула на него, — ну какие видения? Вы что, в самом деле верите в дракона?

— Ну, не в дракона, конечно, — он отрицательно мотнул головой, — но ведь что-то летало. Его видели сотни людей, и не только на мотокроссе. Уже поступило несколько десятков звонков с разных концов города. Все рассказывают, что видели огромную птицу высоко в небе. А потом она складывала крылья и стремглав мчалась прочь.

Я скептически глянула на Илью Спиридоновича, но потом сообразила, что он не врёт и звонки и в самом деле поступают в милицию. Появилась мысль, что речь вообще не обо мне. Я прошмыгнула незаметно, а вот над городом действительно летает неизвестное существо. Несколько секунд поразмышляла и решила, что всё это враки. Сейчас сочиняют про дракона, а в девяностые будут звонить в школу и рассказывать о заложенной бомбе, чтобы перенести экзамен.

— Дядя Илья, может, они орла видели, а воображение нарисовало ему рога и копыта? Мне, во всяком случае, ничего не привиделось. Впрочем…

Я замолчала. Вспомнила про маньяка и ключ от гаража и прикинула, что под этим делом можно скормить Илье Спиридоновичу очередную байку.

Подполковник мгновенно сделал стойку.

— Впрочем, что? Что-то всё же видела?

— Это другое. Забыла рассказать, но вас, дядя Илья, дома не было.

— И что? — он наклонился ко мне.

— Это по поводу маньяка.

— Маньяка? — переспросил он.

— Ага, — подтвердила я, — вот как раз два дня назад приснилось, что маньяк напал на очередную девушку и принялся её душить.

— И ты знаешь, где труп? — тут же спросил Илья Спиридонович.

— Не совсем, — ответила я, — я видела, как девушка, защищаясь, ударила его по лицу, и они оба упали.

— Так-так-так, — проговорил Илья Спиридонович. — И где это произошло?

— В районе третьего озера. Я видела, как он за ней крался и обронил ключ. Большой, как наш от гаража.

Я сходила в комнату и принесла его.

— И ещё было видение, как он открывает ворота гаража, а на них номер, как на ключе.

— Что ж ты мне не сказала? — вырвалось у Ильи Спиридоновича. — На ключе ведь отпечатки могли остаться.

— Да какие отпечатки, — отмахнулась я, — он там давно лежал, и дожди шли.

— А как он у тебя оказался?

— Так сходила проверить. Пошарила в кустах и нашла.

— Так-так-так, — снова проговорил Илья Спиридонович, — мы прямо сейчас должны сходить на то место, и ты покажешь, где он лежал.

«Вот же. Надо было вечером рассказать, а теперь он точно прицепился, как пиявка, и, пока не увидит собственными глазами, не отцепится».

— Прямо сейчас? — я скривилась.

— Конечно, — подтвердил он, — нужно будет вызвать группу и всё вокруг осмотреть.

— Зачем?

— А затем, что на третьем озере нашли труп девушки и рядом труп мужчины. А он, между прочим, партийный работник. И… — Илья Спиридонович замолчал.

«Ну вот, как знала, что этого урода за маньяка никто не признает. Оставалось надеяться, что в гараже что-то да обнаружат».