Не знаю даже, что меня больше всего задело: то ли то, что Нина смотрит на меня как на мерзавца, воспользовавшегося её доверием, то ли то, что она считает, что милиция у нас мышей не ловит, а занимается чёрт-те чем? Скорее всего, и то, и другое. Определённо задело. А я уж думал, что отношусь к мнению окружающих со здоровой долей пофигизма. Нет, оказывается, оно важно, особенно если это мнение любимой девушки.

Значит, попытаемся поймать эту мышь. Если бы я изначально начал проводить мероприятия по розыску украденного пальто, то установил бы круг подозреваемых. Первый круг – разумеется, соседки Нины по комнате. Но их я сразу же отметаю. Даже если они и завидовали подружке, кражу совершить не способны. Всё-таки комсомолки, будущие педагоги. Годы у нас пока семидесятые, молодёжь ещё не успела набраться цинизма.

А если допустить, что способны, то что тогда? Предположим, украла подружка пальтецо, а что с ним дальше-то делать? Сама носить не станет, понятное дело. Кому-то подарить? Глупо. Продать? Теоретически такое можно допустить, но чисто теоретически. Кому продавать-то? Скупщиков краденого они не знают, а самим выйти на улицу или на барахолку с товаром? А ещё подойти к проходящему поезду, побегать по перрону, предлагая пассажирам или проводницам дефицитный товар? Вот здесь сразу же заметёт либо транспортная милиция, либо патрульно-постовая служба.

Девки не совсем дуры, понимают, что вещь приметная, что они рискуют «засветиться», вылететь из комсомола, из вуза. Не стоит пальто такого риска. Остаётся нечто из области фантастики – изорвать дорогую вещь на тряпки. Типа: «У меня такого нет, пусть и у тебя не будет». Но это нужно совсем с головой не дружить.

Так что соседок по комнате, а также прочих девчонок из общаги, из первого круга подозреваемых я исключаю.

Самый скверный вариант – украл чужак. Допустим, вахтёрша отлучилась на минутку (хотя бы и в туалет вышла), и некто, быстро забежав в общежитие, заскочил на второй этаж, увидел открытую дверь, узрел привлекательное пальто, да и украл. Такое возможно? Маловероятно, но в нашей жизни и так бывает. Но коли случайный вор, то искать «с этого конца» бесполезно. Искать просто некого. Разве что на реализации кто-то попадётся или добрые люди шепнут. И вообще, в глухой краже, как ни в каком другом преступлении, нужна фортуна, удача. Ну и, конечно, наличие телефона на столе и немножко терпения.

Чем хороша работа дежурного спецкомендатуры, так это тем, что у тебя имеется и телефон под рукой, и относительно свободное время, а ещё – телефонный справочник. Не такой, что будет у меня позже, в девяностые годы, с указанием организаций и предприятий, а также всех «телефонизированных» жителей города Череповца (кроме сотрудников правоохранительных органов), а попроще. Но там есть номера телефонов некоторых государственных учреждений и учебных заведений, включая телефон заместителя ректора ЧГПИ имени Луначарского по хозяйственной части.

Один звонок – и я получаю номер телефона коменданта общежития пединститута по улице Коммунистов. Ещё один звонок (я даже не представляюсь, а попросту говорю: «Из милиции!») – и комендант, словоохотливый дядька (судя по голосу – в возрасте), сообщает, что в общежитии трудятся две вахтёрши, называет их фамилии, а ещё – уборщица, которая моет полы с восьми и до десяти часов.

– Уборщица? – слегка оживился я.

– Ага, – ответствовал комендант. – Всего одна у меня. А зачем мне много? В своих комнатах девки сами убирают, на кухне тоже сами дежурят. Коридоры помыть да туалет убрать – вот и вся работа. Уборщицу Зиной звать, Зинаидой то есть, фамилия – Окунева. Вот отчества не помню, надо в тетради смотреть. Но по отчеству-то её никто и не зовёт. Я и сам путаюсь: то Зинулей, то Зинкой. Это уж как настроение будет. Да она молодая ещё, сорока нет. Девка хорошая, ещё дочка у неё растёт. Дочка приветливая, всё время мамке помогает.

– В общежитии помогает?

– Нет, не в общежитии, – пояснил комендант. – Зинка в соседнем доме со мной живёт, она дворником работает. Квартира у неё есть, служебная «однушка». Я ж сам утром рано встаю – привычка, а Зинка и того раньше. Если зима, снег выпал, так она в четыре утра выходит, начинает скрести. И листья всегда вовремя уберут, и всё прочее. А если снега или листвы совсем много, так дочка бежит выручать. Бывает, что девчонка и до школы мамке убирать помогает, и после школы. Приветливая очень, улыбчивая – вся в мамку. Да обе девки хорошие, что дочка, что мамка.

– А мужа у Зинаиды нет?

– Да какой там муж? – хмыкнул комендант. – Залетела по молодости да по дурости, на аборт не пошла. Ни алиментов тебе, ничего. Мудохается дворником за шестьдесят рублей в месяц. Одна радость – квартира, только дочку-то вот и одевать, и кормить надо. Сама Зинка чуть не в обносках ходит, а дочку старается в порядке держать, не хуже, чем у других.

Так-так-так… Уже теплее.

– Дворником шестьдесят, а за уборщицу сколько? – спросил я.

– Так столько же. Зинка бы второй участок в ЖЭКе взяла, но не положено. Я сам Зинке предложил уборщицей поработать, по совместительству. У меня раньше-то старушка полы мыла, но сказала – всё, силушки нет. Стал новую искать. Но тоже всякую не возьмёшь. Участковый тут предложил судимую взять, но я отказался. Всё-таки девки хорошие у меня живут, учителя будущие. Мало ли что… Можно бы студенток взять, они бы с радостью – к стипендиям ихним прибавка весомая, но полы должны мытыми к десяти часам быть, а у девок лекции. Я Зинке как-то и говорю: «Возьмёшься?» От дома тебе пять минут, работы немного. А она: «Да с радостью, дядя Серёжа». Второй год работает, не нарадуюсь. К десяти часам – у нас комиссия ездит по общежитиям, всё блестит, как котовы яйца. Она иной раз даже на кухне приберёт. Студенточки-то, бывает, поленятся и за собой такой срач оставят. Я говорю: «Зинка, ты на кухне не убирайся, мне говори, а уж я с ними разговор проведу. Что не так – в ректорат, а там из общежития и шугнуть могут». Девчонки-то это знают и побаиваются, когда я на них шуметь начинаю. И Зинка это знает. Может, поэтому лишний раз и не жалуется мне. А застану на кухне, так улыбнётся только: «Да ладно, дядя Серёжа, не развалюсь». Неожиданно комендант спохватился.

– А вы, товарищ, милиционер, по какому вопросу интересуетесь? Уж не из-за кражи ли?

– Из-за нее, – не стал я врать. – Не скажу, что кражи – большая редкость, но здесь, как-никак, педагогический институт, дело на особом контроле.

Почти не вру. Раз прокуратура возбудила, так она и бдит.

– Я так вам скажу – если пальто у Нинки кто и украл, так точно, что не Зинка. Зинка у нас – девка честная! Студентки её хвалят – мол, бывало не раз, что вещи какие-то находила, бижутерию там всякую – цепочки, брошки, оставляла всё на вахте. Мелочь как-то нашла – какая-то ворона обронила, так всё до копеечки собрала, тоже на вахте оставила. Говорю – золото, а не девка. Был бы я не старый, да не женатый, сам бы на Зинке женился, и дочку бы её усыновил. Ну, удочерил то есть.

Это, конечно, – да, честная девка. Верю. Но именно с неё я и начну. С кого-то начинать всё-таки надо.

– Так я и не считаю, что Зинаида в чём-то виновна. Но, может, она что-то знает про это дело. Сами понимаете: если уж кража случилась, то проверять приходится всех, – говорю я в трубку как можно убедительнее. – Сергей…

– Петрович, – подсказывает собеседник.

– Сергей Петрович, вы мне адресок уборщицы не подскажете?

На той стороне провода наступило молчание. Потом комендант всё-таки сообщил адрес: Труда, 13, квартира 6. Записываю с мыслью, что в будущем вряд ли бы кто-то дал такую справку по телефону неизвестно кому.

– Спасибо, – поблагодарил я словоохотливого дядю.

– Не за что, – вздохнул тот. – Не возражаете, если я Зинке о нашем разговоре расскажу? Успокою девку, а то испугается, если её в милицию вызывать станут. Может, мне вместе с ней прийти?

Ага, я тебе сейчас скажу, что Зинаиде ни в коем случае ничего говорить нельзя, так ты первым делом с этого и начнёшь. Вообще, конечно, так работать нельзя. За подозреваемыми лучше всего ехать: оп-па, а мы уже здесь! И, не давая передышки, – сразу в оборот: а ну выкладывай сам знаешь, что! Но это, к сожалению, не наш случай. Да и нет у меня пока ни малейших оснований держать её как подозреваемую. Поэтому в трубку произнёс как можно безразличнее:

– Можете говорить, можете не говорить, но вместе с ней приходить не надо. Зинаида Окунева – вполне совершеннолетняя, сама за себя отвечать должна.

– Да, это само собой… А я её отчество вспомнил. Ивановна она.

– Вот это хорошо, за это спасибо, – поблагодарил я коменданта, стараясь прервать его многословие. Чувствую, что дядька-то неплохой, только болтливый. Но что бы мы без таких болтунов делали? Вот-вот…

Неизвестная уборщица стала мне симпатична. Ишь, работяга. Бьётся, словно рыба об лёд, дочку растит. И девчонку, судя по словам коменданта, славную вырастила. Будет обидно, если это она – воровка. Теперь нужно подумать, куда мне её приглашать? В отдел – отпадает. Может, на опорный пункт? Хоть на свой прежний, а хоть и к Саньке Барыкину. Но лучше вызову я её сюда, в спецкомендатуру. Дежурство у меня когда? По графику – сутки через трое, но один из коллег приболел, выхожу через двое суток. Вот, значит, я и приглашу на время своего дежурства, часам к 9:30. У нас как раз народ уже разойдётся по своим делам, мешать никто не станет.

Уборщица из общежития пришла ровно в 9:30. Остановилась у турникета, принялась оглядываться. Спецкомендатура – не тюрьма, у нас даже двери запирают лишь на ночь, но всё равно всё выглядит сурово: решётки на окнах, строгие плакаты на стенах. Дежурным здесь я согласен быть, а вот постояльцем – ну его на фиг!

– Вы к Воронцову? – поинтересовался я для проформы. Понятно, что явилась по повестке. Какая ещё дура притащится в спецкомендатуру по своей воле?

– К нему, – закивала женщина, потрясая повесткой, зажатой в кулачке.

Женщину я решил допрашивать не в самой дежурке – посторонних туда впускать нельзя, – а рядышком, в смежной каморке, где пристроились стол и пара табуретов. Показав рукой – садитесь, мол, – посмотрел на уборщицу.

Окунева выглядела не старой, но уже изрядно замотанной женщиной. Сколько ей лет – даже не взялся бы определить. Ей могло быть и тридцать пять, и все шестьдесят. Одета бедно: плащ, судя по всему, эпохи Никиты Сергеевича Хрущёва, старые стоптанные полусапожки. Из-под выцветшего платка торчит несколько прядей волос с изрядной долей седины. Впрочем, как нынче считают учёные – седина не из-за возраста или переживаний, а из-за недостатка меди в организме. В моём прошло-будущем так могла выглядеть женщина лет под шестьдесят при условии, что она не ходит по парикмахерским и одевается в каком-нибудь совсем уж непотребном секонд-хенде.

При этом было заметно, что женщина старается следить за собой: одежда, хотя и старая, но опрятная. Только вот губы зря подкрасила. И неумело, и цвет не тот. Явно это занятие у неё не из каждодневных.

Я человек запасливый, бланки протоколов имеются. Вписал своё звание, должность. Не забыл прописать, что действую «по поручению следователя». Даже если допрос пройдёт без толку, то следователю меньше работы. А захочет передопросить – зачеркнёт слово «протокол» и впишет «объяснение».

– Значит, Зинаида Ивановна? – начал я процедуру заполнения анкетных данных.

– Да какая Ивановна, попросту – Зинаида, или Зина, – засмущалась женщина.

– Нет, нам не попросту нужно, а как положено, – хмыкнул я.

Стало быть, Зинаида Ивановна Окунева, 1941 года рождения (что, ей всего тридцать шесть?), место рождения – деревня Ирдоматка Череповецкого района, образование – семь классов, адрес – улица Труда…

Основное место работы – дворник, по совместительству – уборщица. Не замужем, не судима.

Заполнив, дал расписаться о том, что предупреждена об уголовной ответственности за дачу ложных показаний (следователь потом зачеркнёт, если что), задал первый вопрос:

– Зинаида Ивановна, что вы скажете по поводу вашего приглашения? Есть предположения?

Окунева на вопрос не ответила. Вместо этого она обвела взглядом стены и окна с решётками, вздохнула как-то прерывисто и спросила:

– А что, вот прямо здесь преступников и держат? И женщин тоже?

Странная женщина. Кажется, в Череповце все знают, кого содержат в спецкомендатурах. И вопрос странный. Другая бы сказала – мол, из-за кражи в общаге, тем более что комендант её наверняка предупредил. А что, если?.. Если вопрос задан неспроста? Уж не к себе ли она примеряет эти казённые стены?

– Зинаида Ивановна, а не желаете душу облегчить? Поверьте – вам станет гораздо легче.

Это называется «взять на пушку». Самый примитивный способ бездоказательно наехать на подозреваемого. В девяноста девяти случаях из ста он не срабатывает. Но сегодня наш случай в девяносто девять не входит. Он – сотый!

– Да вся уже извелась, а вы всё не вызываете и не вызываете, – с готовностью и даже некоторым облегчением произнесла Зинаида. – А самой прийти смелости не хватило. Лежит всё в целости, сохранности, даже не разворачивала.

Нет, конечно, всё в жизни бывает. И удача тоже иной раз случается. Но чтобы вот так стремительно? Надо проверить. Вдруг Зинаида совсем про что-то другое?

– Что лежит?

– Да пальто это проклятое!

Ну вот, теперь всё срослось! Лежит оно у неё, а мы ищем. И Нина мучается. И я, понимаете ли, страдаю.

– Тогда давайте-ка с самого начала, – попросил я. – Когда вы решили украсть пальто, почему…

– Любонька как-то в общежитие прибежала. У неё урок отменили – учитель заболел, а ключи дома забыла. Школа-то у нас рядышком, а чего целый час там сидеть? А тут как раз студентки на лекции уходили. И Ниночка эта, в новом пальто. А Любонька мне вечером говорит: «Вот, мам, мне бы такое пальто…». И не договорила, а у самой лицо такое мечтательное. Я ничего тогда ей не сказала, но всю ночь проревела в подушку. Тихонько, чтобы дочка не слышала. И дочку жалко, и пальто такое взять негде. Оно, небось, рублей сто сорок, а то и сто пятьдесят стоит. А где я такие деньги возьму? С двух работ у меня сто двадцать еле-еле выходит. Это не пить, не есть – и то не хватит. С тех пор ни сна, ни покоя, сидит в голове это чёртово пальто – и всё тут! Даже сниться стало. Ну, бес и попутал. Вахтёрша отлучилась, а у Нины в чём-то другом ушиблено было. И дверь в комнату открыта, а вешалка – прямо рядом, материя зелёная торчит. Верно, девчонки закрыть забыли. Но у нас чужие не ходят, ничего страшного. А я вот, не удержалась, пальто схватила, подкладкой наружу свернула, да и утащила в дворницкую подсобку.

Зинаида умолкает, уставившись в одну точку.

– И что потом? – слегка поторопил я женщину.

– А потом ничего, – тихо ответила Зинаида. – Зайду в подсобку, где дворницкая – а оно там лежит, душу мне выжигает. Дочке так ничего и не сказала. Думаю: «Вот увидят на ней краденое пальто, сдёрнут прилюдно, да и ославят на весь свет! Да за что ей такое?» А назад смелости не хватило принести. Как бы увидит кто – так ведь с работы выпрут, а на шестьдесят-то дворницких рублей не больно пошикуешь. А то и в тюрьму посадят.

Зинаида опять огляделась вокруг.

– Тут ещё Клавдиевна, вахтёрша наша, мне сразу после этого случая-то и говорит, что вчерась в общежитие милиция заходила, интересовалась, кто да что. А как-то вечером я и вас видела. Вы на меня посмотрели, ещё, строгий такой, я чуть со страху не померла. (Я посмотрел? Когда это? Не помню такого!)

Я аккуратно записал показания женщины, попросил её расписаться.

– Коли я призналась, так меня теперь сразу и посадят, раз уж прямо в тюрьму и вызвали? А как вы узнали-то про меня?

Вот ведь дурища наивная. И тётку жалко, но и просто так отпускать нельзя. Призналась – это хорошо, и верить ей хочется. Но самое неправильное сейчас рассиропиться. Отпусти её и заставь принести пальто – так она почти гарантированно на свежем воздухе очухается и ни пальто, ни признательных показаний тебе в дальнейшем. Нет уж, мы пойдём другим путём.

– Нет, в этом здании я вас задерживать не буду. (Не вру ведь?)

Вытащил чистый лист бумаги, положил перед женщиной и вручил ей авторучку.

– Давайте сделаем так. Будем считать, что не я вас пригласил, а вы сами в милицию пришли и написали явку с повинной. А в явке укажете, что вы, совершенно добровольно, без принуждения, выдаёте пальто. Ну, а потом мы с вами пойдём в вашу подсобку, вы мне выдадите пальто. А потом будем решать, что делать.

Явка с повинной – любопытная вещь. С одной стороны – это на суде засчитают за смягчающее вину обстоятельство, которое станут учитывать при вынесении приговора (до понятия «деятельное раскаяние» советская юстиция ещё не додумалась). А с другой – это признание своей вины, или, как говорят в определённой части нашего народа, прямой путь в тюрьму.

Зинаида, под мою диктовку, написала «Явку с повинной». Пока она писала, я смотрел на её красные, натруженные руки, незнакомые с маникюром. Рука с авторучкой слегка подрагивала, но написано всё оказалось без помарок и ошибок. Вот, молодец какая! Или какой всё-таки? А то иной раз бывает, что напишет подозреваемый: «яфка» или вообще «яффка з павиной». Мы, правда, к этому не придираемся. Как известно, важна не форма, а задержание (ой, ошибся – содержание!).

Всё! Теперь цепочку действий прерывать нельзя. Теперь надо идти в дворницкую, забирать пальто. Стоп. А на кого я свой пост оставлю?

Пока Зинаида писала, к дежурке подошёл начальник второго отряда, старший лейтенант Старожилов. Меня уже Кирьянов на правах старшего товарища осторожно предупредил, что парень он очень тупой, а к тому же – повёрнутый на всяких инструкциях. Всех своих подопечных «химиков» забодал дурацкими придирками. И ладно, если бы по делу, а то из-за всякой ерунды. Да и сослуживцам от него иной раз достаётся. Молва ходит, что он из отрядных в замполиты попасть мечтает, вот и тренируется на всех, кто под руку попадётся.

– Товарищ Воронцов, – казённым голосом поинтересовался Старожилов. – Объясните, что делает здесь посторонний гражданин?

Эх, старший лейтенант! Чисто по инструкции – ты абсолютно прав. Посторонних тут быть не должно. Но ты мне не начальник, чтобы я тебе что-то объяснял. И не знаешь ты простейших правил, которые следует исполнять. Если ты видишь, что твой коллега занят – беседует с кем-то, кого-то допрашивает – проходи и не мешай. И уж тем более не начинай разборок. Всё, что нужно и должно – всё потом, когда гражданских лиц нет. А вообще, ты очень кстати пришёл!

Оставив слегка удивлённую гражданку сидеть, быстро поднялся (бумажки ухватил, как же без них?), бросив Окуневой: «Минутку, я сейчас», подхватил под локоток старшего лейтенанта и повёл его в сторону кабинета начальника.

– Товарищ Старожилов, – сказал я, вежливо, но твердо показав ему направление. – Будьте так добры – зайдите к Петру Петровичу и попросите у него разрешения подменить дежурного по спецкомендатуре… Скажем, на часок, а ещё лучше – на два.

– Да с какой стати! – вырвал свою руку Старожилов. – Сидеть на месте дежурного не входит в мои функциональные обязанности.

– Ага, – кивнул я. – Тогда я сам начальника попрошу.

Поначалу, услышав от меня, что я занимаюсь раскрытием преступления, Пётр Петрович насторожился. Первым его вопросом было: наш или нет? Я понимал начальника: если преступление совершил свой условник, то ему, Петру Петровичу не поздоровится – нагоняй за плохую воспитательную работу обеспечен. Мой ответ несколько его успокоил, но потом он снова разволновался – как это я во время дежурства отвлекаюсь на постороннюю работу? Пришлось ответить ему несимметрично, как полюбят говорить в более поздние времена.

– Пётр Петрович, так нам раскрытия нужны или нет? Делов-то осталось – похищенное изъять. И нужно мне на это полтора часа. А за дверью стоит Старожилов и подменить меня на дежурстве категорически не желает.

Начальник слегка задумался.

– А что, и глухарь такой есть? – решил он уточнить.

– Самый настоящий. Ещё сентябрьский. Так что будет вам раскрытие преступлений прошлых месяцев. Я по возвращении напишу подробный рапорт…

Эти мои слова окончательно перевесили все сомнения товарища майора, и он резво выскочил из кабинета, не стал слушать готового ябедать о непорядках Старожилова, а приказал ему сесть на моё место и не вякать! Дескать – один хрен ничего не делает, а так хоть польза будет.

– Тока, Воронцов, смотри у меня! – пригрозил начальник. – Раскрытие чтобы нам шло, а не дружкам твоим из уголовного розыска.

– Так, товарищ майор, вещдок и явку с повинной отдам в следствие, а рапорт вам, – быстренько пообещал я.

– Дуй, – махнул рукой начальник. – Но, чтобы рапорт у меня на столе был до семнадцати часов.

Я глянул на часы – а времени-то уже одиннадцать. Не уверен, но постараюсь успеть.