По пути к начальнику следствия я всё-таки толкнулся в кабинет Утягина – заперто. Стало быть, всё сходится – смылся или, как говорят мои родители, знает кошка, чьё мясо съела. Попасть к Рябинину мне на сей раз было не суждено. В конце коридора замаячил дежурный Краснюк со своей постылой привычкой нудить.

– А-а-а, Воронцов… Это хорошо, что я тебя поймал, Воронцов… Давай-ка быстрей сюда, Воронцов.

Проскочить мимо у меня не получилось. Краснюк расставил руки, как при игре в жмурки, и зачастил:

– Воронцов, тут такое дело… Тебе Диденко всё по дороге объяснит. Оружие при тебе? Давай быстренько на выезд. Больше никого нет. Начальник свою машину даёт.

Вот беда! И отвертеться никак нельзя. Если Краснюк доложит Большакову, что я уклонился от выезда, то это пробьёт такую дополнительную брешь в моей пошатнувшейся репутации, что никакое «послезнание» не поможет.

Помощник дежурного Диденко уже бил копытом, стоя в дверях дежурки, и весь его вид говорил: «Ну что же ты, Воронцов, давай, шевелись!»

Пришлось шевелиться.

У крыльца нас ждала чёрная «Волга» начальника. Приличной она выглядела только издалека и в сумерках. При ближайшем рассмотрении возникало стойкое удивление, как это чудо ещё ездит. Не улучшало впечатление и пребывание внутри этой доходяги. В моё будущее время этот автомобиль можно было бы назвать так: «сборный продукт каннибализма». Или попроще: «с миру по нитке», что по большому счёту одно и то же. Однако для кого-то чёрная «Волга» и в таком виде – непреложный атрибут начальственной жизни. Для Диденко, например. Не теряя ни секунды, он шустро забрался на переднее сиденье рядом с водителем и теперь глядел орлом. Сержант, кстати, несмотря на украинскую фамилию, считал себя коренным русским и очень обижался, если его иной раз называли хохлом.

Я снисходительно простил ему это маленькое тщеславие и без капризов устроился сзади на продавленном сиденье. Диденко, памятуя наказ дежурного, тут же начал вводить меня в курс дела.

Оказывается, мы ехали в один из домов на Советском проспекте, где некий электрик при производстве работ на чердаке обнаружил ящики с каким-то оружием. Тот самый электрик и должен встретить нас на углу дома. «Дом этот деревянный, двухэтажный, на восемь семей», – продолжал просвещать меня Диденко. Один из жильцов, вселившийся в квартиру после смерти прежней хозяйки, решил оснастить свою часть чердака приличным освещением, для чего и договорился со знакомым «повелителем электричества».

«Ага, – подумал я, слушая сержанта. – Значит, для электрика эта работа – „шабашка“, весьма порицаемое дело в эпоху развитого социализма, особенно если учесть, что выполнять он её наверняка будет „сэкономленным“ на родном предприятии проводом, использовать „сэкономленные“ же изоляторы, а уж про лампочки я и вообще молчу. Где это видано, чтобы электрики покупали лампочки в магазине?»

Обнаружение огнестрельного оружия, пусть хотя бы одного неисправного ствола, – дело серьёзное, и медлить тут никак нельзя: УВД области, горком, горисполком, КГБ – всем доложить. С другой стороны, поторопился с докладом, а там деревянные ребячьи автоматы в «Зарницу» играть, так ведь опозоришься на всю область и на всю жизнь. Понятно, почему мы летим сейчас на место на начальственной машине. Мы летим на разведку, чтобы быстренько во всём разобраться и быстренько доложить, что к чему, а в случае чего и получить по шапке, если в чём-нибудь ошибёмся.

Та-ак, покопаемся в памяти. Советский, бывший Воскресенский проспект – это исторический центр нашего города. Правда, про то, что он был Воскресенским, сейчас говорить не принято. Об этом вспомнят значительно позже. В незапамятные времена, когда на Соборной горке (нет, тогда горку звали Черепом, а Соборной она стала намного позже) возник череповецкий Воскресенский монастырь, вокруг стояли непролазные леса. Лет через сто в версте от монастыря появилось село Федосьево. Чтобы не мучить себя хождением по лесным тропам, монахи и крестьяне вырубили в лесу просеку, соединившую монастырь и село.

Когда матушка Екатерина подписала Указ об основании города, введя в его состав и бывший монастырь, и подмонастырскую слободу, и Федосьево, просека была названа Воскресенским проспектом и стала застраиваться домами, в которых селились преимущественно купцы. Городские власти запрещали строить здания выше двух этажей, чтобы они не превосходили архитектурную доминанту проспекта – колокольню Воскресенского собора, но никто особо и не пытался возводить многоэтажки, так как двух этажей вполне хватало. На первом размещали либо лавку, либо мастерскую, а на втором жили сами хозяева.

Потом была революция, купеческие дома национализировали и задействовали для нужд народа. Часть зданий заняли административно-хозяйственные или партийные органы, а большинство приспособили под жильё, превращая бывшие господские квартиры либо в коммуналки, либо в общежития.

Точно ли это оружие? Не исключено, что в ящиках лежат какие-нибудь муляжи, использовавшиеся на уроках НВП. И что за оружие? Одно дело, если это охотничьи ружья, совсем другое – если боевое. Опять-таки – старое ли оружие или новое? Сколько лет оно тут лежит?

Знать бы, в каком состоянии чердак. Если очень запущенный и захламлённый, то почему бы не предположить, что оружие там – со времён Великой Отечественной войны, и затащить его могли бойцы истребительного отряда или граждане, собравшиеся создать партизанский отряд. Или наоборот – готовившиеся ударить в спину Красной Армии. В сорок первом году, после того как на Череповецком аэродроме побывал кто-то из руководства страны, говорили – дескать, скоро и нас сдадут. Не зря же в нашей области, да и неподалёку от города, всерьёз строили линию обороны и рыли окопы.

Или вот другой вариант. Предположим, что оружие появилось совсем недавно. А если в нашем городе объявилась группировка, собирающаяся совершать преступления с помощью оружия? Вот это гораздо хуже, чем историческая находка. И мы сейчас, работая открыто, вполне можем спугнуть злоумышленников, если их уже любопытный электрик не спугнул.

Версии, как известно, должны охватывать весь спектр вероятностей. Поэтому я от скуки придумал ещё одну – оружие приготовили попаданцы из будущего для защиты Советской власти от разрушителей Советского Союза, но промахнулись маленько во времени и месте. Тут же, впрочем, напомнил себе знаменитый принцип под названием «Бритва Оккама» – «Не следует множить сущее без необходимости». Мне он больше нравился в таком изложении: услышав ранним утром звонок в дверь, вы, конечно, вправе предположить, что к вам пожаловала английская королева, но скорее всего это окажется почтальон. После этого я устыдился и от последней версии отказался, пока мы ещё не добрались до места.

Сверился я ещё раз и со своей памятью. Память молчала, не было в ней такого происшествия, как обнаружение на Советском проспекте какого-то оружия. А вот про этот дом на восемь семей я немножко помню. В году так девяносто шестом или девяносто седьмом он благополучно сгорел, и на его месте возвели новодел, где разместился не то бизнес-инкубатор, не то бизнес-центр.

Бдительный электрик никакого шуму про находку не наделал. Это легко определялось по отсутствию даже минимальной движухи около дома. Представил – если бы подобное случилось в моём благословенном будущем, тут уже было бы не протолкнуться от журналистов и просто любителей выкладывать в социальные сети крутые фотки! А нам зеваки не нужны, и хорошо, что их нет. А вот электрик, похоже, есть. К машине, заприметив на переднем сиденье милиционера в форме, подбежал бодрый мужичок лет сорока с кучерявой шевелюрой и такой же бородой.

– Гражданин сержант, это я звонил, Серафим Петров, электрик. Сюда, пожалуйста.

– А почему «гражданин сержант»? – полюбопытствовал я, выбираясь с сиденья, которое никак не хотело меня отпускать и крепко держало за штаны.

Электрик проницательно переориентировался на меня, как на старшего, дождался, когда я, наконец, выберусь из этого тарантаса, и молодцевато доложил, едва ли не щёлкая каблуками:

– Двести шестая – вторая, полтора года условно с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства. Освободился подчистую тринадцатого марта этого года.

Ну вот, сразу видно, с понятием человек и жизненный опыт полезный имеет. И я скомандовал:

– Вперёд, электрик Петров!

Лестница на чердак находилась прямо в «предбаннике» старого дома. Никто из жильцов особого интереса к появлению посторонних не проявил. Высунулся некто в нижнем белье, но, увидев милицейскую форму, торопливо исчез.

Поднявшись наверх, я осветил фонариком чердак. Здоровенный! Узкий коридорчик, в который выходят хлипкие дверцы с огромными замками. Скорее всего, каждый из жильцов имел здесь свою единоличную каморку. А иначе куда тащить всякий хлам, который и хранить негде, и выкидывать жалко? Такие вещи, как старые сапоги, объеденные молью шубы, ржавые коньки и трёхколёсные велосипеды без колёс, которые на фиг никому не нужны. Потом-то это всё народ потащит на дачи, а пока нещадно эксплуатирует чердаки.

Однако случалось, что среди подобных отбросов обнаруживались вещицы, имевшие коллекционную ценность. Опять-таки, хорошо помню, как после выселения жильцов из старых домов туда сразу же устремлялись «антиквары», причём не только наши, но и столичные. На чердаках можно было отыскать много интересных вещей: от старой бабушкиной прялки до древней иконы, от одинарного угольного утюга до сломанных напольных часов времён Николая Первого, заброшенных туда каким-нибудь пролетарским нигилистом. Бывали случаи, когда отыскивались старые банки, заполненные монетами в идеальной сохранности!

Да что там чердаки! Антиквары даже снимали обои, отыскивая под ними не то старые газеты, не то почетные грамоты с портретом товарища Троцкого.

Прихваченный нами товарищ Петров был пущен вперёд для указания дороги. Без поводыря мы рисковали не найти вообще ничего. Он пробирался, согнувшись и явно страдая от того, что обращён к нам совсем не тем участком тела, который бы приличествовал тому при общении с такими значительными товарищами, как мы. Дверца одной из каморок была открыта. Постоянно извиняясь, что не успел с электричеством – было бы светлее, Петров пропустил нас вперёд.

На двоих у нас имелось аж два фонарика, да ещё петровский «жучок», однако поначалу мы ничего не углядели.

– Так вот же! – поторопился помочь нам электрик и лучом фонарика показал вглубь каморки (или чулана, как правильно?). И опять мы ничего не увидели. Только когда Петров вплотную подошёл к нужному месту, мы поняли, что к чему. Длинные ящики были уложены в самой глубине каморки: где крыша сходится с полом чердака, и так просто туда не подобраться. По всей видимости, там была какая-то ниша, потому что крышки ящиков образовывали с полом общий уровень. Всё это было покрыто толстым слоем нетронутой пыли и свидетельствовало о полнейшем запустении. Таким макаром эти ящики могли пролежать незамеченными ещё сто лет.

С одного ящика пыль оказалась частично стёрта (моя работа, признался Петров), в неверном свете фонарей крышка нам показалась то ли серой, то ли зелёной.

Я осторожно подцепил крышку. И впрямь, электрик не ошибся. В ящике лежало шесть винтовок, очень похожих на «трёхлинейки».

– Мосинские винтовки, – авторитетно изрёк сержант. – Я, правда, их только в музее видел, да в кино. Наши с такими и белых били, и даже в Отечественную войну на фрица ходили.

Как ни старался я быть аккуратным, но от крышки поднялась целая туча пыли, и мы все втроём дружно зачихали. Сержант Диденко отчихался первым и не стал терять времени даром. Не удержавшись от искушения, он вытащил одну из винтовок и принялся передёргивать затвор, да ещё и водить стволом во все стороны. Вишь, он ещё и меня пытается на мушку взять!

– На место положи! – строго одёрнул я парня.

– А чё такого? Видно же, что не заряжены? – не понял сержант. – У неё же даже затвор не передёргивается. Не то заржавело всё, не то пыли набилось.

– Раз в год и палка стреляет. Порядков не знаешь? – сурово сказал я и отобрал у него винтовку, положив её обратно в ящик.

– Придётся тебе курс молодого бойца устроить, – продолжил я воспитательную работу. – Ты что, в армии не служил?

Вопрос, разумеется, риторический. Если бы Диденко не служил в армии, то на службу в милицию его бы попросту не приняли. Скорее всего, где-то служил, но явно не имел дела с оружием. Или имел, но, как большинство солдат, один раз держал в руках автомат на присяге и один раз съездил на стрельбище, где ему позволили высадить пять патронов. Не обязательно при этом служить водилой или писарчуком. Это могла быть и связь, и аэродромная рота. Да всё что угодно! Но в милиции-то на стрельбах не мог не бывать. Так что не знать правил обращения с оружием не имел права. Пожалуй, надо сказать начальнику штаба, пусть заинструктирует парня как следует. Он ведь, будучи помощником дежурного, имеет доступ к оружейной комнате. А там и до греха недалеко.

Хотя на чердаке и было темно – фонарики не спасали, но сержант уловил моё настроение.

– Лёша, да ладно тебе, это я так, – заныл сержант.

Помощники дежурных, несмотря на своё сержантское звание, народ нахальный и самоуверенный. Они даже нашего брата называют по имени и обращаются на «ты». А этот, вишь, малость струхнул, услышав мой строгий тон. Ничего, пусть прочувствует. Я и сам понимаю, что вряд ли винтовка заряжена, но в таком деле лучше не рисковать. Дядя Петя Верёвкин за такие дела сержанту бы попросту в ухо двинул, безо всяких бумажек. Увы, дяде Пете это бы с рук сошло, а мне нельзя. Ни по возрасту, ни по опыту, ни с учётом последних событий. А жаль. Иной раз добрая оплеуха учит жизни гораздо лучше, нежели нотации.

«Оно, конечно, так», – мерзко хихикнул мой внутренний голос и тут же напомнил мне про Утягина, с которым ещё неизвестно, как всё закончится. Вступать в полемику с собственным внутренним голосом было сейчас не к месту, и я его ехидство гордо проигнорировал.

– Ручонками не размахивать, ничего здесь не трогать! – скомандовал я в пыльный сумрак. Слегка сжалившись над парнем, уточнил: – Ящики открывать можно, посмотрим, что к чему.

В каморке поместилось одиннадцать ящиков. В десяти лежали винтовки – по шесть штук, а в последнем, самом дальнем, лежали бумажные коробочки с патронами.

Стало быть, мы имеем шестьдесят винтовок и некоторое количество боеприпасов.

– Давай дуй к ближайшему телефону, в магазин там или в аптеку, доложи обстановку, а заодно затребуй грузовик и ребят покрепче для погрузки, – приказал я сержанту.

– А ты, то есть вы?

– А я, товарищ сержант, остаюсь на хозяйстве. Стану караулить это добро, – сообщил я. – У нас сейчас задача вывезти оружие в безопасное место, то есть подальше от простых граждан. А все расследования и разборки будут потом.

– Так они же всё разболтают, магазинные-то! – забеспокоился Диденко.

– А ты культурно попроси их выйти да не ори на весь магазин, – напутствовал я его.

Проводив сержанта, я ещё разок посмотрел на оружие. Я тоже видел винтовки такой системы только в музее да в кино, потому что «мосинки» давным-давно сняты с вооружения армии. Но всё равно почему-то мне казалось, что это какая-то странная «мосинка». Но что с ней не так? Не хватает чего-то такого, что должно выступать. Магазинная коробка, что ли? Оружейник или историк-реконструктор сразу бы определил, что это за винтовка, а мне пришлось лишь гадать.

Я попытался поизучать ящики, но они мне ничего не подсказали. Вытер пыль, но обнаружил только четырёхзначные номера. Возможно, номера партии или номера, данные на складе. Кто его знает? Я не оружейник, не кладовщик склада боеприпасов или вооружения. А что с коробочками, в которых патроны? А вот здесь, похоже, и будет подсказка. На картонных стенках, когда я стёр с них пыль, обнаружились иероглифы. Опять-таки – китайские они или японские, не определю.

И тут до меня дошло. Всё-таки парень я начитанный, тем более что совсем недавно пришлось прикоснуться к событиям, связанным с гражданской войной. Читал и энциклопедии, и те немногие книги, которые удалось отыскать в нашей библиотеке. Да и из собственного прошлого кое-какие знания остались. Это же японские винтовки «Арисака»!

Эти винтовки царское правительство закупило у своего бывшего врага, ставшего во время Первой мировой войны нашим союзником. Как известно, во время войны лишнего оружия не бывает. Будь это хоть винтовка, а хоть и пулемёт, он, как любая техника, имеет свойство ломаться. К тому же солдаты свои винтовки теряли, топили в реке или в болотах.

Вот что интересно, так это то, что накануне войны запас винтовок на складах русской армии имелся с избытком. Предприятия производили новые (то есть системы Мосина) винтовки, а ещё лежало около миллиона старых системы Бердана. «Берданка», разумеется, уступала «мосинке», но лучше устаревшее оружие, чем никакого.

Но накануне Великой войны (так её в те годы называли) какие-то «умники» распорядились продать за границу почти двести тысяч «мосинок», а с «берданками» поступили ещё проще. Приказали очистить склады, чтобы не загромождать их бесполезным оружием. Поэтому половину «берданок» переделали в охотничьи ружья и продали, а вторую половину попросту сдали в утиль.

А вот как грянула война, России пришлось покупать винтовки и в Японии, и в США. А куда деваться? И во время гражданской войны сотни, если не тысячи «импортных» винтовок имелись на вооружении и в Красной, и в Белой армиях.

Пока пребывал в размышлениях, прибыла грузовая машина. А ещё явился начальник РОВД майор Большаков. Он, кстати, пришёл раньше, чем подошли грузчики – мобилизованные и призванные для работы Титан, Джексон и Серёга Савин. То есть начальник забрал с собой всех, кто подвернулся под руку.

– Ну что, Воронцов, не успел ещё ничего накуролесить? – сумрачно начал он. – Я как узнал, что дежурный тебя отправил, на месте сидеть не мог. Приехал вот, чтобы самому убедиться. А то неизвестно, чего от тебя ждать.

– Рад стараться, товарищ майор, – несильно схамил я.

А что, если ко мне появились претензии по какому-то вопросу, это не значит, что теперь надо обвинять во всех смертных грехах. Большаков неопределённо хмыкнул и протянул руку в мою сторону:

– Фонарик давай.

Подсветив лучом содержимое ящиков, он вдруг выдал:

– Ишь ты, япона мать! Арисака!

Видимо, даже в полутьме уловив моё удивление, майор сказал:

– Я «срочку» на Дальнем Востоке служил, там у нас на складах такие лежали. Мы их потом в Китай отправляли вместе с ППШ и ППС.

Тут он вспомнил, что со мной ему надо вести себя отстранённо, и завершил свою реплику так:

– Но это к делу не относится. Приступайте к погрузке!

С кряхтением и матерком мы сняли с чердака все одиннадцать ящиков. Не сказать, что они были слишком тяжёлые. Может, килограмм по тридцать каждый, а может, и по сорок. Винтовка вроде весит около четырёх килограммов, да упаковка. В общем, как-то так. Если у кого-то будет желание пересчитать – милости просим! Вытаскивать эти клятые ящики, спускать их по узенькой лестнице было очень неудобно. Но ничего, справились.

Устроив ящики в кузове, мы отправились обратно в дом. Вот, на сей раз жильцы уже принялись вылезать из своих квартир. Но теперь они нам нужны, потому что дальше следовало пройтись по оставшимся семи каморкам, да и общее пространство проверить – а не лежит ли ещё где-то ящик с раритетным оружием? Так что, дорогие граждане, пойдёмте наверх, будете открывать свои сусеки. Ну да, безо всяких ордеров на обыск, без постановлений об изъятии. Надо будет – потом всё напишем. Не до бюрократии, чай.

Увы, двоих квартиросъёмщиков на месте не оказалось, пришлось попросту выковыривать замки.

Хозяин квартиры, которому принадлежал закуток на чердаке, трясся и уверял, что ордер на заселение он получил две недели назад и об оружии ничего не знает. Он даже прежних хозяев ни разу не видел.

– Разберёмся, – веско сказал Большаков, кивая на служебный автомобиль, стоявший рядом с грузовиком. – Садитесь, в отдел поедем.

Майор, прихватив с собой хозяина квартиры, отбыл, «газончик» с ящиками тоже уехал, а мы с парнями остались отрабатывать жильцов дома.

И что нам дал опрос? В сущности, почти ничего. Соседи сказали только, что в квартире, которой принадлежал чуланчик с оружием, проживала Леокадия Петровна Звонарёва, бывшая учительница немецкого и французского языков. Леокадии, когда она умерла, было под девяносто. И жила она здесь дольше всех. И, вообще, раньше весь дом принадлежал семье Звонарёвых. Отец был купцом третьей гильдии. Третья гильдия – это не самый верх, но и не торговец вразнос или лавочник, что не записывались в купеческое сословие, чтобы не платить лишние деньги. Но купец имел собственный дом, дал образование дочерям.

У Леокадии была сестра – тоже учительница, но та умерла ещё до войны. И брат был старший. Так тот погиб во время Гражданской в Рыбинске. Некоторую ясность (а может, наоборот?) внёс один из соседей – старичок лет семидесяти.

– Эсеркой Леокадия была, – заявил он.

– Почему эсеркой? – удивился я.

– Да фильм как-то по телику показывали, про чекистов. Так там этот был… Эсер главный. Ну, которого наши чекисты к себе заманили, а он ещё с лестницы спрыгнул и убился.

Кого наши чекисты заманивали? А…

– Савинков, что ли? – предположил я.

– Во, точно, Савинков! Смотрели, а Леокадия говорит – мол, актёр, который Савинкова играл, нисколько не похож. Дескать, Савинков и красивее был, и умнее. А больше ничего не говорила, а мы не спрашивали. Мало ли кого старуха могла видеть?

Хм… А ведь вполне возможно! В восемнадцатом как раз был мятеж эсеров в Ярославле и Рыбинске. И брат Леокадии, погибший в Рыбинске. Всё сходится. А сестра, а то и обе сестрицы ждали, что мятеж перекинется на Череповец, и готовили склад с боеприпасами. Или братец оставил дома кое-какой запас. Надо бы сходить в БТИ, выяснить – когда дом был национализирован и когда туда вселились жильцы. Восстание эсеров произошло летом, так что, вполне возможно, что дом тогда целиком принадлежал семье Звонарёвых. Впрочем, пусть этим историки-краеведы занимаются, а нам бы что-то попроще.

А вообще, везёт мне с посылками из прошлого!