До следующей встречи с Виктором прошло почти три года. Через несколько недель после фиаско со свадьбой я связал его со своим другом, занимавшимся образованием для взрослых, и в должный срок Виктора приняли на место штатного тьютора на вечернем факультете одного из северных университетов. Я надеялся повидаться с ним в конце лета, но подходящего обоим дня выбрать не удалось. Мне между тем предложили соблазнительное место учителя английского во Франции. Еще до отъезда я получил от Виктора письмо, где тот рассказывал, что очень занят подготовкой лекций на зиму. Он сомневался в своей пригодности для этой работы. Студенческие награды и «отлично» за изучение греческой и римской литературы, философии мало что давали для преподавания промышленной истории и экономики английским рабочим и домохозяйкам. Впрочем, в те времена классическое образование считалось достаточным для любого преподавателя, а тем более – в неформальном образовании, которое избрал Виктор. Больше того, у такого кандидата, как он, были явные преимущества: неоспоримый энтузиазм – ведь он пожертвовал блестящей предпринимательской карьерой ради просветительства – и бросающийся в глаза талант налаживать отношения с людьми и заинтересовывать их умственной деятельностью. Я не сомневался, что он справится с работой, но Виктор сильно тревожился и счел себя обязанным посвятить остаток лета знакомству с новым предметом. Поэтому он снял дешевое жилье в крупном провинциальном городе, где собирался обосноваться, и тратил все время на подготовку и налаживание связей с местными активистами движения. Я из Франции иногда писал Виктору и изредка получал от него очень короткие, мало что говорящие отписки.

Начал он, по-видимому, хорошо. Писал, что работа «бесконечно вдохновляет, но и выматывает». Мы собирались встретиться на летних каникулах. Но когда я предложил отправиться в поход по Озерному краю, выбрать дату опять не удалось. Виктор был нужен в летних школах, куда собирались, совмещая образование и отдых, его ученики. «Кроме того, – писал он, – у меня появились новые обязанности, о которых расскажу когда-нибудь потом».

Стало ясно, что Виктор не стремится меня увидеть, и я, несколько огорчившись, не стал настаивать. Пытался письмом выспросить о «новых обязанностях», но он отмолчался.

То же самое повторилось на следующее лето; то же и на третье.

Но под конец четвертого лета, когда я уже возвращался во Францию через Лондон, мать передала мне записку от Виктора. Он предлагал встретиться и поговорить кое о чем «важном для меня и любопытном для тебя». Мне следовало бы ответить, что уже поздно, что назавтра я отплываю за Ла-Манш. Да и с какой бы стати откладывать свои дела ради человека, забывшего обо мне на три года? Но там, где дело касалось Виктора, я редко проявлял рассудительность. Я связался с ним по телефону и сказал, что, если он хочет меня застать, пусть завтра же приезжает в Лондон. К моему удивлению, он согласился. Я снял ему номер в своей гостинице на одну ночь. Затем телеграфировал во Францию, что на день задерживаюсь.

На следующий день я встретил Виктора на вокзале Юстон, и мы отправились в скромный ресторан балканской кухни в Сохо. Сделав заказ, мы помолчали, с улыбкой присматриваясь друг к другу и прикрывая любопытство пустой болтовней. Я напомнил, как мы в прошлый раз обедали вместе, и спросил, помнит ли Виктор уродливую официантку. Он помолчал, как бы припоминая, и ответил:

– О, еще бы. Уродливая, но прекрасная. Ты иногда бываешь на удивление слеп, Гарри.

Он замолчал, а я ждал продолжения.

За супом минестроне мы почти не разговаривали. Я изучал внешность Виктора. Он не слишком изменился, но заметно постарел. На лбу над переносицей пролегли вертикальные морщины. В уголках глаз тоже наметились «вороньи лапки». Но выглядел он крепким, а взгляд, несомненно, был взглядом бодрствующего Виктора. Ни по-верблюжьи приспущенных век, ни ослиного самодовольства в усмешке.

Еще не закончив с супом, я напомнил Виктору, что тот хотел что-то обсудить. Он замялся.

– Ну, я хотел тебе кое-что рассказать. Прежде мне часто удавалось за разговором с тобой навести порядок в мыслях. Ты чертовски хорошо слушаешь.

Тут он снова замолчал, как будто весь отдался дегустации пива. Не выдержав, я поторопил его:

– Надеюсь, работой ты доволен?

Виктор поднял взгляд, и я увидел в нем (как мне показалось) облегчение.

– О да, вполне доволен. Не то чтобы все шло по плану, но главное – идет.

Он пустился в долгий и интересный рассказ о работе, но мне почудилось, что Виктор цепляется за эту тему, чтобы уклониться от другой, более трудной. Виктор говорил, что свободного времени у него мало, пять вечерних занятий в неделю и еще иногда лекции по выходным. Он много часов проводил в разъездах. Одну группу вел в самом университете, а остальные в поселках, расположенных на тридцать – сто пятьдесят миль от города. Поскольку надо было постоянно обновлять знакомство с предметом, он завел привычку читать и готовить лекции в поездах.

– Главная моя проблема, – говорил он, – что, по-моему, экономика и история промышленности – неподходящее средство просвещения. О, они очень важны, люди образованные найдут им применение и должны их знать, но для невежественных они дьявольски опасны. К нам зачастую приходят простые души, смутно осознающие гниль в обществе, которым не терпится подогнать теорию под это ощущение и перейти к делу. Иных изуродовала классовая ненависть (не могу их винить), и этим нужно одно: доказательство, что капиталисты – зло, а рабочие – святые.

Я напомнил, что просвещать взрослых можно лишь на тех предметах, которые важны в их жизни.

– О, да, – кивнул Виктор. – Теоретически так и есть; однако, если предмет им слишком близок, они не способны обдумывать его объективно. Они делают выводы прежде, чем начнут учиться; так один из моих аристократичных сокурсников, когда я разбил его в споре, уставился на меня, как бык, и произнес: «Я, молодой человек, не знаю точно, в чем вы ошиблись, но знаю, что вы не правы!»

Виктор выдал мне свою мальчишескую улыбку и стал рассказывать дальше.

– Видишь ли, предполагается, что мы создаем просвещенную демократию, но мы к этому делу еще и не подступались и, видится мне, не доберемся, если полностью не сменим подход. Предполагается, что мы даем рабочему населению страны образование вроде университетского. Но, разумеется, это совершенно невозможно, разве что в нескольких классах. Университетское образование подразумевает множество вещей, недоступных учащимся наших заочных курсов. Для него нужен молодой гибкий ум, бодрый и любознательный. Нужен свободный доступ к книгам. Нужны напряженная зубрежка и уйма времени на чтение и письмо. А наши ученики, как правило, далеко не молоды; ум их уже сложился; они приходят в класс после тяжелого трудового дня; они не способны к серьезному учению, потому что не представляют, что это такое: они не умеют читать толстые книги; им трудно выражать мысли на письме; они в большинстве своем принимают пылкое заверение за настоящую дискуссию. И, опять же, предполагается, что мы взываем к скрытой в каждом человеке страсти к интеллигентности и гражданской ответственности, к желанию быть в полной мере разумным существом: но, если господин Заурядный бессознательно и нуждается в культуре, он редко осознает это желание, не говоря уж о страсти, которая погнала бы его на преодоления пугающих трудностей, стоящих на пути. Добрые души, которые нам достаются, вовсе не жаждут умственной жизни. Они хотят легкого развлечения после дня серьезной работы или звания образованного человека. Другие же ищут у нас фактов и пропаганды, чтобы повергнуть политических противников. Учти, я не виню их за такие побуждения. При таких обстоятельствах эти желания неизбежны. Но на такой основе не создать просвещенное демократическое общество. Мы взялись возвести Иерусалим в непаханых зеленых умах Англии (видит бог, как они зелены!), но взялись за дело совсем не с того конца. Учти, в своих узких рамках мы заняты вполне стоящим делом. Только оно не то, чем мы его объявляем, потому что (а) мы влияем лишь на малую долю населения и (б) те немногие, до кого мы добрались, способны усвоить лишь внешний лоск.

Тираду Виктора прервал официант с экзотическим псевдобалканским кушаньем. Виктор удивил меня, спросив этого тощего смуглолицего мужчину, читал ли тот какого-то неизвестного мне автора со славянской фамилией. Официант замер, не донеся до стола мой овощной гарнир. Потом, взглянув в обращенное к нему лицо Виктора, улыбнулся и отчетливо произнес:

– Да. А вы?

– Нет, – ответил Виктор, – но я о нем слышал. Вы не боитесь?

– Из-за него, – сказал официант, – мне пришлось покинуть родину.

Он отошел.

– Вот видишь, – продолжал Виктор, – многие из жителей европейских задворков готовы рисковать ради того, что считают образованием; а наши большей частью к нему равнодушны.

Я возразил, что этот человек, должно быть, редкое исключение, и спросил, как Виктор распознал в нем неравнодушного. Виктор не желал признавать нашего официанта исключением.

– Конечно, таких меньшинство, но значительное меньшинство. Как я его высмотрел? Да ведь все написано у него на лбу, в походке, в жестах. И разве ты не видел, как он держал книгу, которую я попросил отложить для меня?

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Хотел бы я знать, почему такого значительного меньшинства не существует в нашей стране. Почему мы, чуть ли не все, такие твердолобые обыватели и тем гордимся? Потому ли, что нам в школах навязывают негодное образование, на всю жизнь отвращая от умственной жизни? Ты сам учитель и должен знать. Что вы проделываете с детенышами, когда они попадают вам в когти?

Я напомнил, что школе приходится в первую очередь готовить детей к жизни в коммерциализированном обществе, то есть попросту вколачивать им в голову азы чтения, грамоты, арифметики и множество необходимых фактов.

– Да, – признал он, – что есть, то есть. Но вы хоть пытаетесь пробудить к жизни их умы? Вы помогаете им ощутить жизнь как… ну, приключение духа?

Я со смехом возразил, что это невозможно по причине умственной ограниченности среднего ребенка и экономической ограниченности средней семьи. Однако заметил, что кое-кто из нас к этому стремится, и уж совсем немногие добиваются успеха – небольшого и с немногими из учеников. Хотя большинству учителей самим недостает широты взглядов, да и недосуг им заниматься такими вещами. Виктор вздохнул.

– Да, знаю, знаю. В сущности, мы жестоко деградируем, и конца этому не видно. Невозможно давать образование взрослым, которые не получали достойного образования в детстве, а дать достойное образование детям невозможно из-за нехватки достаточно образованных учителей и отсутствия крепкой образовательной системы, да и без общения с образованными родителями. Предполагается, что образование для взрослых удовлетворяет наивную тягу к культуре. Не скажу, что такой не существует, просто в нашей стране ее задушили. И потому наши курсы вместо того, чтобы привлекать миллионы, едва наскребают несколько тысяч.

Я уверил, что их движение, вопреки всему, совершило чудо.

– О, бесспорно, – согласился Виктор, – в своем роде, и в особенности поначалу, только результаты совсем не те, каких мы добивались.

Я попросил объяснить. С минуту он молча ел, потом сказал:

– Пионеры нашего великого движения (а оно, как бы то ни было, великое) были романтиками. По одну сторону стояли университеты, культурные учреждения, утонченность – по другую рабочие, бессознательно стремящиеся к культуре и утонченности, изголодавшиеся по ним, не понимая того. Опять же: университеты вдохновляли на бесстрастные, объективные исследования, а рабочие могли обеспечить толчок к коренным социальным переменам. Очевидно, целью нашего движения было свести первое и второе воедино. Пионерам стоило бы подавать культуру рабочим как надо (не в чисто академической форме, а в теплом, человечном упрощении, сохраняющем, однако, академическую точность), и рабочие сами потекли бы к ним. Тогда со временем возникла бы демократия нового рода, в ней у простого человека голова и сердце были бы на своем месте, он в разумных пределах разбирался бы в общественном механизме и в истинных ценностях, мог бы разумно действовать и разумно голосовать. Славная была мечта. К власти, наконец, пришли бы философы, потому что власть устанавливалась бы народом, а огромное большинство его было бы философами. Что ж – даже одного философа создать непросто, что там говорить о сорока пяти миллионах.

Я заметил, что он преувеличивает. Целью было создание не философов, а ответственных граждан. Я доказывал, что в обычном человеке есть все необходимое, чтобы при достойных условиях он был бы ответственным гражданином.

– О, еще бы, – кивнул Виктор. – Все необходимое было у него в младенчестве, да вот условия с тех пор складывались неподходящие.

Помолчав, он продолжил:

– Но беда не только в этом. Есть еще две. Первая – что лучшие научные умы, люди первого разряда, так заняты исследованиями, так завалены преподавательской и административной работой в университетах, что не берутся за работу с заочниками или делают ее вполсилы. Да и так немногие из них имеют к ней талант; тут ведь, поверь, нужна совсем особая методика, мы только начинаем ее разрабатывать. Вот и получается, что дело делают первоклассные люди, но ученые они далеко не первоклассные: пусть они далеко не глупы, но душа у них не лежит к академической науке. Им скорее хочется воспламенять массы. Возьмем, к примеру, меня; хотя я, пожалуй, ниже среднего уровня – мне приходится разбиваться в лепешку, чтобы хоть как-то справиться с работой.

– Важно ли, что они не первоклассные ученые? – перебил я. – Они должны преподавать основы, а не вдаваться в тонкости. Учительский талант для них важнее. А у тебя, ручаюсь, он есть.

– О, да, – признал Виктор. – Учительский талант очень важен, но и научная компетентность тоже. Без нее не всегда можно достойно ответить как на честную критику, так и на пропагандистские лозунги – не будет абсолютной адекватности. И тут вступает вторая беда, более серьезная. Самая мысль преподавать основы культуры, фактически «университетский стандарт», не вдаваясь в подробности – неосуществима. Все равно что пытаться съесть пирожок так, чтобы он остался цел. В результате кое-кто из наших взрослых учеников, загипнотизированный академическим идеалом, впадает в излишнюю дотошность, наживает себе несварение желудка и, одержимо стремясь рассмотреть каждый вопрос с обеих сторон, бездействует, оказываясь бесполезным для революции, каковая, что ни говори, – наша конечная цель; а другие, нутром почуяв неладное, пуще прежнего цепляются за предрассудки и пропаганду.

Тут Виктор заметил, что моя тарелка опустела, а к своей он едва притронулся. И он яростно набросился на еду, пока я размышлял, как бы вернуть его к сути разговора. Когда он закончил и официант подошел забрать тарелки, Виктор спросил его:

– Вам здесь хватает времени на чтение?

– Маловато, – ответил тот. – Здесь я читаю только по-английски, мне это трудно.

Я спросил, что он читает. Тот, укоризненно пожав плечами, назвал:

– Лорд Байрон, Шекспир (это трудно), Милль («О свободе»), Бертран Рассел («Счастье»). Только почему же, – оживившись, добавил он, – англичане не читают собственную литературу?

Виктор торжествующе усмехнулся.

– Да потому что их со школьной скамьи учат ее ненавидеть.

Я все больше удивлялся, неужели Виктор приехал в Лондон ради этого разговора, и за сладким намекнул, что пора переходить к главному. Вместо ответа он вернулся к прежней теме.

– Не подумай, я не говорю, что мы даром тратим время. Как первый шаг наша работа достаточно важна. Мы не создаем просвещенную демократию, зато создаем – чуть не сказал «элиту рабочего движения», но лучше сказать: социально информированную элиту, хоть отчасти представляющую важность образования. Предвижу время, когда в Палате Общин будет доминировать Рабочая партия, члены которой и возьмутся за создание просвещенной демократии. Но и они не справятся, не создав новой формы образования для взрослых – не подделку под университетские курсы, а движение с новыми целями и методами, гораздо более свободное и неформальное. Да, если эти просвещенные члены Рабочей партии возьмутся за ум, они потребуют ввести обязательное образование для взрослых.

Тут я вспылил, сказав, что настоящее образование не может быть принудительным.

– Ты слишком упрощаешь, – ответил Виктор. – Это утверждение – фундамент нашего движения, но я в нем начинаю сомневаться. Рано или поздно нам придется от него отказаться, иначе мы так и не доберемся до тех, кому образование нужнее всего. Конечно, принудив их, мы должны будем добиться, чтобы они радовались этому принуждению. Люди преспокойно смирятся с принудительным образованием, если у него очевидно добрые цели и если они будут знать, что сами дали власть тем, кто их принуждает. Вспомни, сколько принуждения терпят русские ради нового революционного порядка.

Я негодующе фыркнул, но Виктор не смутился.

– О да, сам увидишь. Чего я опасаюсь – это что какое-нибудь полуполитическое или псевдорелигиозное движение, не стесняющееся своих убеждений, склонит массы мириться с принуждением ради дурных целей. Может быть, не здесь, но такое вполне может случиться в измученном и полусумасшедшем обществе вроде, например, Германии, когда развалится ее жалкая республика. И тогда!..

За кофе я еще раз попытался вернуть Виктора к главному.

– Ты никогда не жалеешь о прежней жизни? Никогда не скатываешься к себе прежнему?

– Нет, – ответил он, – я нисколько не жалею о прежней жизни и пока что не скатывался к прежнему себе. Но и об опасности не забываю. Случается, у меня мутится в голове – это мне предупреждение. И порой мне нужно больше обычных двух-трех часов сна. Так что скатиться я могу в любой момент. Вот почему я так дорожу каждым мгновением. Что до сожалений по прежней жизни – господи боже, вот уж нет! В новой куда больше радостного и поучительного, хоть она меня и выматывает. И людей я теперь больше люблю. Нет, я не держу зла на бизнесменов. В глубине души они не хуже рабочих, учителей и домохозяек, с которыми я имею дело. Но они порабощены созданной ими же системой коммерции и не видят, что она отжила свое. Поэтому они мыслят прошлым, и мне очень трудно налаживать с ними контакт. Не назову их глупыми – может быть, в среднем они умнее наших. Но свой ум они способны применять только в коммерческой струе. В социальном смысле они безнадежно отстали, ослеплены ложными взглядами на человеческую природу, унаследованными от девятнадцатого века, и доктриной «экономического человека». Они убеждены, что человек в своей основе, по существу, животное эгоистичное. Что, конечно, прекрасно оправдывает беспощадную конкуренцию. Даже если им хочется быть верными кому-то другому, не себе, они стыдятся этого чувства, видя в нем «чистую сентиментальность». А когда их природа в конце концов возмущается против коммерческого подхода, они впадают в самое наивное христианство.

Я высказал мнение, что ложные взгляды на человеческую природу свойственны всем классам и что рабочие с учителями не меньше привержены прошлому, чем чиновники и промышленные магнаты.

– Многие, конечно, привержены, – согласился Виктор. – Но кое-кто по-настоящему оторвался от старых идей и ценностей. Это происходит против их воли, под действием обстоятельств. Этот бунт происходит у нас на глазах. Бунтуют либо безработные, либо люди, живущие в смертном страхе потерять работу. Они видят и чувствуют, что старая система рушится, и старые ценности рушатся вместе с ней. Им в ноздри бьет вонь индивидуализма. И они ощущают свое участие друг в друге, зависимость друг от друга. Поэтому среди них часто встретишь вполне эффективную взаимопомощь, такую редкую среди деловых людей, умственно искалеченных коммерческой идеологией. Хотя, конечно, социальная взаимопомощь рабочих часто ограничена приверженностью своему классу, или ее сбивает с пути необходимость индивидуалистической борьбы за рабочее место ради куска хлеба. Хватает, конечно, и подонков, которым никого не жаль, лишь бы развязать войну между классами: они социалисты в теории и индивидуалисты на практике. Например, на одном моем курсе есть один человек: он вечно негодует, вечно сыплет лозунгами, не желает честно вести спор, не читает книг, которые я задаю, не делает письменных работ, вечно опаздывает и рассчитывает, что его отметят в списках присутствующих (чтобы получить пособие), вечно приписывает старосте (который ведет списки и не желает их подделывать) дурные побуждения, и мне тоже, и злобным капиталистам. Сравни этого негодяя с другим оратором – с виду они похожи, но какая разница! Тот толстяк такой же убежденный, тоже доктринер, закоренелый материалист и не щадит сил в поисках себя, но на деле он много превосходит средний уровень в доброте и самоотверженности; сам того не зная, он почитает христианского бога, который есть Любовь, хоть на словах и подпускает ему шпильки по поводу и без повода, раздражая остальных. А еще есть один седовласый ученик – ортодоксальный рационалист. Он то и дело потчует меня дерзкими стишками в адрес Иисуса Христа, Церкви и королевы Виктории. Один из лучших моих учеников – котельщик. Я иногда обедаю у него дома. Действительно прекрасный человек, но ужасно запуганный. Ждет увольнения со дня на день, потому что на производстве застой и вот-вот случится крах. У него жена и двое детей. Славная, чистенькая кухня-столовая, заставленная пустячками: фарфоровыми собачками, фигурными пивными кружками, начищенными медными котелками, салфеточками, пресловутым фикусом на окошке… В последний раз я заметил, что у них пропало пианино. Они промолчали, и я решил не любопытствовать попусту, но уверен – оно заложено. Умненькая разговорчивая женушка, но явно озабочена, как бы скрыть скелеты в шкафах. Сын в местной начальной школе; дочка надеется добраться до университета. Отец трогательно мечтает дать обоим хорошее образование, но мальчику его энтузиазм к умственной жизни действует на нервы. Он довольно резко восстает против. Предпочитает быть крутым и вечно влипает в неприятности, как вожак школьных хулиганов.

Когда Виктор замолчал, я вставил:

– А женщины?

– По мерке образовательных стандартов, – ответил он, – они отстают от мужчин. Их очень трудно разговорить. Но они определенно не глупее, только меньше знают и застенчивее.

Я с подвохом спросил, бывают ли в его классах привлекательные женщины.

– Тебя, – отвечал Виктор, – интересует, соблазнился ли я кем-нибудь. Нет, конечно. Это пошло бы во вред делу. Кроме того, те, что помоложе, обычно простушки, хотя в некоторых сквозит очарование розы, взросшей в холодном климате. По-настоящему хорошенькие к нам не приходят, у них хватает других развлечений. Есть женщины, которые учатся серьезно, но эти чаще средних лет. Довольно много замученных работой домохозяек, у них, конечно, нет времени на чтение и письменные работы, но им в радость хотя бы соприкоснуться с интеллектуальной жизнью. Никуда не денешься от старых дев, которым больше нечего делать: эти твердят одно: что будь люди добрей друг к другу, не было бы никаких социальных проблем. Во всех возрастах попадаются неудовлетворенные женщины, готовые влюбиться в преподавателя, и это осложняет работу. Удовлетворенным, понятно, и так есть кого любить. – Помолчав, он добавил: – Как и мне.

Не развивая последней фразы, он попросил у официанта счет. После вежливой перепалки – кому платить, – в которой победил Виктор, я предложил ему пойти в гостиницу и в каком-нибудь тихом уголке обсудить то, что у него на душе.

Он, расплачиваясь по счету, согласно кивнул.

Я жил в дешевой гостинице рядом с Юстоном – ее содержала швейцарская пара, и постояльцы были в основном иностранцами. В тесном вестибюле нас встретило вавилонское смешение голосов. Я узнал немолодого мужчину с подстриженными скобкой волосами, который, подавшись к собеседнице, вел по-немецки беседу с мрачной, гладко причесанной брюнеткой в черном бархатном платье. Дальше двое детей возводили карточный домик, перекликаясь по-французски. Какой-то скандинавский бог на излишне правильном английском дискутировал с помятым маленьким кокни. От стола доносилась славянская речь.

Мы нашли свободный диван, сквозь кожу которого торчал конский волос, и я заказал напитки. Когда мы обменялись тостами, я поторопил:

– Итак?

– Итак, – кивнул Виктор. – Теперь я готов. Хотелось сначала очертить тебе фон. И проверить, как выглядит моя проблема в твоем присутствии, прежде чем о ней рассказывать. Ты, наверно, уже догадался, что речь пойдет о той уродливой официантке, распрекраснейшей Мэгги.

И он погрузился в рассказ, который я не стану передавать его словами. Я приведу собственный отчет, основанный отчасти на версии Виктора, а отчасти на том, что позже услышал от самой Мэгги. Не то чтобы между ними имелись серьезные расхождения, но примечания Мэгги часто проливают на события новый свет.

Она, видимо, произвела на Виктора большее, чем мне показалось, впечатление. Он остался в отеле еще на несколько дней, чтобы наладить с ней контакт. Ухаживание его было весьма необычного свойства, и Мэгги принимала его столь же странным образом.

Наутро после дня венчания он столкнулся с ней в коридоре. На его «Доброе утро» она ответила свой бегемотьей улыбкой: «Доброго утра, сэр». Виктор, улыбаясь, загородил ей дорогу и заметил:

– В жизни не встречал такого милого существа, как вы.

Мэгги задохнулась от обиды и развернулась, чтобы уйти, но он продолжал:

– Эй, не убегайте. Это важно для нас обоих, вы сами понимаете.

Обернувшись, она взглянула на него (по словам Виктора) с презрением, а он так обомлел, что только и мог тупо таращить на нее глаза.

– Жестоко называть милой девушку с таким лицом, как у меня, – сказала Мэгги и со слезами на глазах добавила. – Думаете, раз я уродлива, то дешево стою? Думаете, я так уродлива, что за лестное слово на все готова?

Виктор так же молча таращился на нее. (Мэгги потом рассказывала, что взгляд у него был, как у выпрашивающей лакомство собаки.) Наконец он заговорил:

– В ночь перед приездом сюда я увидел во сне ваше лицо – явственно, как сейчас, только на минуту, и вы тотчас пропали. Я видел ваше лицо в миг между сном и явью с самого детства. Не помню времени, когда бы я его не видел. Раньше это было лицо маленькой девочки, но оно взрослело вместе со мной. Школьником я злился, что ко мне привязалась эта глупая маленькая толстушка. Потом заинтересовался и пытался удержать вас, но вы никогда не задерживались больше нескольких секунд. Я видел вас то в коричневом джерси, то в черной зюйдвестке.

– Очень мило, – перебила Мэгги, – только не складывается. В первый день вы меня вовсе не замечали, разве что морщились, словно грязюку увидели. Мало того, вы, как видно, забыли, что уже не раз обедали здесь, обычно с молодой дамой, на которой вчера не женились. И никогда вы меня не замечали, только раз взглянули, сказали ей что-то и вместе посмеялись.

– Я мог бы все объяснить, – ответил он, – но это странная история и займет немало времени. Прежде всего, я легко докажу, что видел вас в полусне. Девочкой вы обычно заплетали волосы в две толстые косы и перекидывали их на грудь. Однажды, лет пять назад, когда вы были еще подростком, я видел вас с зажмуренным левым глазом: из него сочились кровь и слезы, а из другого глаза слезы текли ручьем. Позже вы прикрывали левый глаз черной повязкой. Прошло много месяцев, пока я увидел вас без нее.

Эта подробность ее ошеломила. Мэгги серьезно ответила:

– Я напоролась на гвоздь в заборе. Думали, лишусь глаза.

Тут их разговор прервался, потому что кто-то прошел по коридору. Они расстались.

Позже Виктор снова подстроил с ней встречу и заговорил:

– Насчет того, что раньше я вас не замечал…

Но тут их снова прервали, и он успел только спросить:

– Когда у вас выходной? Я должен многое вам рассказать. Это важно для нас обоих.

Мэгги отошла, не ответив.

Однако три дня спустя она провела с ним свободный вечер. Попросила свозить за город на прогулку. Мэгги выросла в сельской местности и, хотя давно променяла деревню на город, любила в свободное время подышать воздухом и размяться. Они поехали автобусом, а потом Мэгги показала Виктору свои любимые тропинки через поля и леса.

Он рассказал ей о своем двойнике и объяснил, что хотя в снах наяву она являлась ему в обоих состояниях, но сонный двойник ее не запоминал. Следовательно, встречая Мэгги в этом состоянии, он ее не узнавал, разве что испытывал к ней необъяснимое отвращение. Зато в бодрствующем состоянии он помнил даже те случаи, когда она являлась двойнику.

– Когда, наконец, – говорил он, – я (настоящий я) встретил вас во плоти, то сразу узнал.

Они устроили привал на поляне. Мэгги вытянулась во весь рост, заложив руки за голову (так рассказывал мне Виктор), и ее пышная грудь (совсем не модная в те годы), вздымалась и опускалась под дешевой хлопчатой тканью платья. Солнце светило ей в лицо, она закрыла глаза. Свои крепкие жеребячьи ноги в драгоценных шелковых чулках, сменивших тогда кашемир, она скрестила, как на могильном памятнике крестоносца. Она жевала стебелек пушистой травы.

Виктор сказал:

– Я так долго мечтал любить тебя, но сейчас не хочу – пока не хочу. Я прежде должен все как следует объяснить.

Повернув голову, Мэгги усмешливо взглянула на него из-под век, прижмуренных от солнца.

– Как ты осторожен! – проговорила она. – Но продолжай, мне любопытно.

– Ну, вот, – сказал Виктор, – до того, как встретился с тобой (встретился «я», а не этот ненавистный мне чурбан), я страшно полюбил твои редкие явления. Сам толком не знаю почему. Дело не только в том, что я со временем открыл в тебе красоту – необычную красоту, какой прежде не видел; кроме того, у меня как будто установилась прямая связь с твоей личностью – просто через мимолетную смену выражений твоего лица.

– Давай не так торжественно, – попросила она. – Говори проще. Ты не на митинге ораторствуешь, а я не из умниц.

Он объяснил то же простыми словами и добавил:

– Правда, забавно? Я совсем не знаю, как ты жила; и все же знаю – просто оттого, что так хорошо изучил твое лицо, что ты умна и восприимчива, и вполне способна понять все, что я скажу, лишь бы я не использовал непривычных тебе слов.

Мэгги потом призналась мне, что втайне была польщена, потому что всегда мечтала быть умной, восприимчивой и понимать все тонкости речи. Но Виктору она этого не сказала – тогда, в самом начале их знакомства. А сказала другое:

– Говоришь, ты меня знаешь, а на самом деле спорим, что нет! Ты внушил себе уйму чепухи про лицо, которое тебе виделось. А оно просто случайно чуточку напоминало мою рожу.

– Как знать, – сказал он. – А что ты скажешь про поврежденный глаз? Так или иначе, в одном я абсолютно уверен. Мы нужны друг другу. Ни ты, ни я не будем вполне живыми без другого.

Мэгги со смехом бросила ему в лицо травинку и ответила:

– Говорите за себя, мистер Незнакомец! Я и без вас вполне счастлива.

Она вскочила резвым жеребенком и бросила:

– Идем. Я хочу чаю!

Они продолжили прогулку.

Им попалась изгородь с перелазом, и Мэгги, взобравшись на него, поскользнулась на замшелом дереве и довольно тяжело свалилась. Она ждала, что Виктор бросится ей на помощь, поднимет, засуетится. Но тот, сдержав первое движение, остановился, засунув руки в карманы и смотрел, как она растирает коленку и горюет над погибшим чулком. Сказал он только: «Не повезло. Скользкая ступенька попалась», и стал ждать, пока Мэгги встанет. Поднявшись, она захромала дальше по тропинке. Шли они молча, и она нарочно хромала, даже когда коленка уже прошла. Мэгги против воли обидело равнодушие Виктора. И еще она заметила, как разочарована, что он ее не обнял, даже руки не предложил. Ее преследовала ужасная мысль: Виктор вовсе не влюблен в нее! Он любит приснившийся образ. Может быть, в душе он находит ее отталкивающей, как многие мужчины. Он не признается в этом себе, но, когда подвернулся случай ее коснуться, он не смог себя заставить. Эта мысль настроила Мэгги против Виктора, и она вдруг почувствовала себя очень одинокой.

Словно в ответ на ее размышления, он легко, невзначай, однако (по ее словам) надежно взял ее за руку и прошептал:

– Найти наконец тебя – это как дом найти.

– Ты странный, – ответила Мэгги, – но совсем не в моем вкусе.

– О, в твоем, – живо отозвался Виктор. – Увидишь. Но одно я должен прояснить прежде, чем добиваться тебя: видишь ли, я искренне хочу остаться с тобой на всю жизнь, но тот, другой, мой ненавистный двойник, в любой момент может меня вытеснить. А ему ты отвратительна, и он станет ужасно с тобой обращаться. Поэтому я обязан предупредить, что тебе грозит, если ты меня полюбишь.

Остановившись, Мэгги взглянула ему в лицо.

– Ты кое-что забыл. Для любви нужны двое, а я в тебя не влюблена.

– Нет, – согласился он, – пока, слава богу, нет. Вот почему мне хочется сразу все прояснить. Ведь, влюбившись, тебе будет трудно беспристрастно оценивать ситуацию.

– Опять ты с длинными словами! – воскликнула она и добавила: – Тебе, верно, в голову не пришло, что у меня может быть другой?

– Да, знаю, – возразил он. – Как была и у меня. Но мы с тобой принадлежим друг другу. Ты скоро узнаешь, что это так – если мы не прищипнем завязавшийся бутон прямо сейчас. Но я, право, не думаю, что мы сумеем разойтись: мы связаны друг с другом в самой сути.

На это Мэгги воскликнула:

– Но говорю тебе, ты мне вовсе не нужен! Я о тебе ничего не знаю, кроме того, что у тебя голова не совсем в порядке. И ты меня совсем не знаешь.

– Я почти ничего о тебе не знаю, – ответил Виктор, – и в то же время знаю очень многое. Я знаю, что тебе хочется быть… ну, вполне живой, пробудившейся. Испытать все в полной мере и… жить творчески.

Мэгги вздохнула.

– Я даже не понимаю, что ты хочешь сказать. Мне просто хотелось бы хорошо проводить время и работать с удовольствием. Пока я вполне довольна работой в гостинице.

Поле они перешли молча. Потом Виктор сказал:

– Так вот, выкладываю карты на стол. Я уверен, что мы нужны друг другу, но существует мое проклятое второе «я». И все же, несмотря на него, я уверен, что тебе будет лучше остаться со мной. Но ты должна ясно понимать опасность и хладнокровно ее встретить. Как и я в отношении тебя. Иной мужчина в моем положении отошел бы в сторону ради девушки, даже если бы нуждался в ней так же отчаянно, как я. А ты, милая моя, действительно мне отчаянно нужна. Если ты меня не примешь, мне никогда не стать вполне собой. Рано или поздно я сломаюсь. Но с объективной точки зрения важно не это. Главное – я уверен, что не только ради меня, но и ради тебя нам необходимо соединиться. Я предлагаю тебе настоящую полноту жизни, хотя эта жизнь часто будет несчастливой и может привести к катастрофе. Но без меня ты наверняка упустишь лучшее в жизни.

– Слушай! – воскликнула Мэгги. – Я тебя не люблю, но если бы любила, я бы не струсила перед опасностью. Я бы сквозь ад прошла ради тебя. И даже теперь, хоть я тебя и не люблю, я не скажу: «Держись подальше, нечестно ухаживать за девушкой, зная, что можешь ее предать». Нет! Если сумеешь мне доказать, что ты – мой мужчина, я не испугаюсь. Я тебя приму.

Развернувшись лицом, она открыто улыбнулась ему, протянула руку и воскликнула: «На том жму руку». Он со смехом схватил ее ладонь, от души встряхнул и не выпускал, пока Мэгги не отобрала.