В кабинет я вернулся быстрым шагом и уже от дверей махнул дежурному связисту: освобождай. Тот вскочил из-за пульта управления с готовностью, делавшей честь его сообразительности.

Император по-прежнему стоял у карты, заложив руки за спину, и о том, куда я отлучался и о чём условился с Борисевичем, не спросил ни словом. Гинце у окна лишь поднял глаза от планшета и опустил их обратно. В этом кабинете удивительно быстро выучились не задавать вопросов, ответы на которые пока нельзя произносить вслух. Я был благодарен обоим.

Пульт принял мой допуск, и на экране развернулась схема комплекса. Несколько секунд я просто смотрел на неё. Ещё с утра это был план усадьбы, где самым грозным словом значилась «Оранжерея». Теперь ему предстояло стать планом боя, и от того, как я расставлю по нему людей, зависело, сколько мы продержимся.

Гинце, разумеется, не удержался.

— Если желаете моё мнение, Александр Иванович, извольте. — Он подошёл, неся планшет перед собой, как поднос с дурными вестями. — Правильное решение таково: добровольцев без ратников выдвинуть вперёд, на периметр и в смежные здания. Гвардию в броне оставить в главном корпусе, за нимидийскими плитами, свежей к решающей фазе. Оборона выигрывает до сорока минут. Это много.

— Теперь переведите с процентного на русский, — сказал я, не отрываясь от схемы. — Вперёд выставляем дворян с фамильными саблями, слуг и писарей. Их убивают первыми, пока гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты. Ничего не перепутал?

— Ничего. — Гинце даже не моргнул. — Заметьте: я не говорил «хорошее решение». Я говорил «правильное».

Я не стал огрызаться, просто принялся за работу. Взводы охраны в ратниках уходили из главного корпуса наружу: к внешней стене, в смежные здания, на подступы к трём проездам — на рубежи, расписанные ранее Борисевичем. На крыши затаскивали пулемёты, расчёты гранатомётчиков с боезапасом разбирали верхние этажи и парапеты. Дворян, слуг и прочих добровольцев без брони я сводил обратно в резиденцию: к узким окнам северного фасада, во внутренние караулы, вниз, к беженцам. Дворяне приняли известие о том, что оборонять их будут другие, по-разному, но спорить ко мне не пришёл ни один. Учить кого-либо этикету лично так и не потребовалось. Командиры один за другим подтверждали приём, и в их голосах мне нравилось всё, кроме количества самих голосов.

— Осмелюсь доложить, господин контр-адмирал, — прозвучал в канале старший офицер охраны, тот, со старым ожогом на скуле. — Гвардия просит оставить её у стен резиденции. Ближе к государю.

— Гвардия выполнит приказ, — ответил я. — Пауков к стенам подпускать нельзя: плиты есть только у главного корпуса, остальным зданиям плазму держать нечем. Чем дальше от дворца начнётся бой, тем позже он до дворца дойдёт. Работайте, господа.

Канал закрылся, и я поймал себя на том, что оправдывался перед подчинённым. Верный признак решения, которое далось дорого. Дешёвых у меня всё равно не осталось.

Среди подтверждений нашлось место и метрдотелю: позицию у парадных дверей главного корпуса он отстоял и, если верить караулу, с винтовкой в руках остался метрдотелем до последней пуговицы. Командир «Слюды» принял свои полтора сектора у окна караулки — рука в лубке, взгляд рабочий. Гарнизон получился странный. Зато упрямый, а упрямство этой ночью ценилось дороже брони.

Потом пришла пауза — из тех, что хуже обстрела. Город внизу догорал, и зарева красили холм снизу в цвет остывающего железа. Парк в этом дрожащем свете лежал неподвижный и нарядный, аллеи расчерчивали темноту прямыми линиями, и в конце каждой линии молчали люди в броне, которых я туда послал. Я проверил связь с каждой огневой точкой — их набралось сорок с лишним — и заставил себя отойти от пульта на три минуты: выпить воды и разжать челюсть. Помогло лишь наполовину.

Тишина в кабинете стояла особенная — гулкая, с двойным дном. В ней различались и дальний треск пожаров, и дыхание самого дома: шаги караулов по этажам, скрип снаряжения, чей-то приглушённый голос этажом ниже — читали, кажется, молитву. Выяснять, кто именно, я не стал. У каждого свой способ разжимать челюсть.

Доклад пришёл сразу с трёх постов наблюдения, слово в слово: движение.

Лес выдохнул первыми пауков. Они выламывались из опушки по всей дуге — приземистые панцири на суставчатых опорах, с ровным рабочим светом накопителей под башнями, — а из-за гребней холмов в ту же минуту поднимались новые, и за каждой машиной, шагах в ста позади, разворачивалась стрелковая цепь штурмовиков. Ни сигнала, ни артподготовки: Граус потратил на эту планету столько плазмы, что вежливость считал уже излишеством. На схеме атака выглядела аккуратной гребёнкой отметок; в оптике — тем, чем была на деле: пять тысяч человек и машины огневой поддержки шли забирать один-единственный дом на холме.

— Дистанция до передовых — тысяча четыреста, — оператор поста наблюдения говорил чуть быстрее, чем положено по уставу. — Приближаются.

— Крышам — работать по цепям, — сказал я в общий канал. — Гранатомётчикам пауков не трогать до восьмисот. По опорам, по суставам. Берегите выстрелы: подвоза не будет.

Бой начали пулемёты. С бельведера и с крыш смежных зданий вниз, в тёмную степь, потянулись трассы — длинные, ленивые на такой дистанции, и цепи сломали шаг, залегли, замерцали ответными вспышками. Их пули щёлкали по граниту парапетов и с сухим стуком вязли в стенах: на таком расстоянии у стрелкового огня больше терпения, чем убойности, и обе стороны это знали. Дальний стрелковый бой со стороны выглядит почти безобидно: ни криков, ни дыма, только светлячки перелетают поле в обе стороны. Громкими потом получаются списки погибших.

Пауки шли сквозь этот огонь, не замечая его, как дождя. На восьмистах заговорили гранатомёты. Первую машину подбили на подступах к северному проезду: выстрел пришёлся в сустав передней опоры, паук клюнул башней в землю и завертелся, взрывая опорами грунт. Второй, у западного проезда, потерял две опоры разом и лёг панцирем на камни. Третьему выстрел разворотил башню — накопители полыхнули изнутри белым, и по цепям вокруг машины будто провели горящей метлой. Три отметки на схеме погасли, и в канале кто-то с крыш коротко и зло рявкнул «есть!».

Радоваться нам дали минуты полторы.

Уцелевшие машины остановились все разом, слаженно, как останавливается конвейер, и башни принялись разбирать наши крыши — неторопливо, со вкусом, сектор за сектором. Плазменный сгусток на такой дистанции приходит раньше собственного звука: вспышка, потом тычок горячего воздуха в оконные стёкла, потом уже грохот. Верхний этаж здания у восточного проезда сложился внутрь вместе с пулемётным расчётом. Соседнее, где сидели гранатомётчики, выдержало три попадания, на четвёртом стена пошла волной и осыпалась. Маркеры расчёта погасли даже не от попадания — от завала. Корабельную броню Борисевич зашивал только в главный корпус. Остальным зданиям холма оставалось то, из чего их строили: камень, честность и никакого корабельного сортамента.

— Крышам — смена позиций после каждого третьего выстрела! — Я держал общий канал и старался, чтобы голос шёл ровно. — Не давать им пристреляться!

— Периметр-два: паук на прямой, четыреста, работаю!

— Крыша-юг: расчёт накрыт, второй номер жив, ствол цел!

— Стена: цепи делают перебежки, прикрываются корпусами подбитых машин! Гранат мало!

— Стена, по гранатам ответ один: считать. Подносчики идут, и всё, что они несут, — последнее.

Подносчиками были добровольцы без брони — те самые, кого я не пустил на периметр. Совсем убрать их из боя не вышло: осада находит работу каждому, только вакансии у неё одна другой хуже.

Штурмовики внизу поднялись и пошли — грамотно пошли, перебежками, от воронки к воронке. В броне они были неотличимы друг от друга, и целиться по ним было легче, чем помнить, что внутри брони люди; армейская оптика устроена милосердно — она укрупняет цель и убирает подробности. Разрывы заходили по гребню внешней стены, по оконным проёмам смежных зданий, и наши маркеры гасли уже не по одному — гроздьями. Гвардия отвечала злым экономным огнём, цепи ложились и вставали снова. Насчёт «гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты» я, выходит, зря язвил Гинце: в самом прочном здании планеты этой ночью не отдыхал никто.

Император стоял у окна. Ему было видно то же, что и мне, только без схемы и без цифр. Он ни о чём не спрашивал. Один раз, когда осел этаж у восточного проезда, мальчик на секунду закрыл глаза — и снова открыл. Гинце единственный раз предложил государю спуститься в подвалы, где своды двойные, предложил тоном, каким сообщают прогноз погоды. Иван Константинович даже не обернулся, и больше к этой теме в кабинете не возвращались. Я вернулся к пульту, потому что смотреть на мальчика у окна было труднее, чем на бой.

— Потери периметра превышают расчётные, — негромко сказал Гинце за моим плечом. — Ваши сорок минут, Александр Иванович, тают.

— Это не мои сорок минут, Густав Адольфович. — Я кивнул на гаснущие отметки. — Они их покупают. Следите, чтобы цена не падала.

Гинце наклонил голову и вернулся к планшету. Возражений у него не нашлось, и я оценил это по достоинству: когда у Густава Адольфовича заканчиваются возражения, значит, арифметика перешла на нашу сторону. Или закончилась совсем.

Ещё два паука легли у самой стены. Одного подорвали связками гранат с гребня, второго добил гранатомётчик из окна горящего этажа. Кто он, я уже не узнаю: полминуты спустя этаж осел. Я запретил себе считать. Считать будем утром, если оно у нас будет.

Я переводил взгляд со схемы на окна и обратно. Со схемы бой выглядел торгом: они платили машинами и людьми за каждую сотню шагов, мы — расчётами и взводами за каждую подбитую машину. Из окон он выглядел тем, чем был: среди догорающего города огрызался огнём последний живой холм планеты.

К исходу часа боя пошли доклады, которых я ждал и боялся.

— Господин контр-адмирал. — Старший офицер охраны больше не просил оставить гвардию у стен. Голос у него сел до хрипа, и говорил он, как читают перекличку, — ровно, не оставляя пауз, чтобы в них не успело провалиться что-нибудь личное. — На периметре выбит каждый третий. Крыши: из одиннадцати расчётов работают четыре. Здание у восточного проезда обрушено целиком, под завалом до взвода — разобрать под огнём не можем.

— Стена?

— Стена пробита у западного проезда. Штурмовики в проломе, пауки его расширяют. Противник внутри комплекса, повторяю: внутри. И ещё… — Он запнулся, впервые за ночь. — Группа, отходившая от стены, заняла смежное здание у пролома. Их обошли. Здание под перекрёстным огнём с двух сторон, выходы простреливаются насквозь. Мы заперты, господин контр-адмирал.

Он сказал «мы», значит, командир сам находился в этой группе.

Я смотрел на схему: на пролом, на два встречных потока чужих отметок, на горстку наших между ними — в каменной коробке без единой нимидийской плиты.

Выйти оттуда они действительно не могли.