Облегчение от того что тоннели оказались пусты и нам с «тыла» ничего не угрожает, продержалось несколько секунд.

Ровно столько мне понадобилось, чтобы перевести взгляд с двух злополучных тоннелей обратно в центр сектора. Там продолжалось то же, что и минуту назад, только в меньшем составе: эскадру Зиминой доедали. Раньше я хотя бы мог говорить себе, что стерегу единственную дорогу врагу в тыл; теперь у меня не осталось и этой лжи для внутреннего пользования.

Надежда на карте тоже имелась, и называлась она второй «линией» построения контр-адмирала Зиминой. Крепости заканчивали разворот. Сто с лишним исполинов — все, кому чужие канониры ещё не выжгли силовые установки и артиллерийские палубы, доворачивали орудийные порты в сторону кипящего центра и начинали искать цели. Каждый ствол там по мощности не уступал главному калибру линкора. Сто с лишним таких стволов — это симфонический оркестр. При условии, что за пультами музыканты, а не сто человек, одновременно уронивших по роялю.

— Общий канал по второй «линии», — приказал я. — Всем комендантам.

— Канал открыт, — отозвалась лейтенант Завадовская.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Слушать внимательно, повторяю ещё раз. Огонь — только по ясно опознанным целям. По захвату, по подтверждению, по одной. Никакой стрельбы по площадям, никаких «примерно туда». В центре сектора перемешаны оба флота, и ваш заряд не станет разбираться, чей борт ему подвернулся. Разбираться обязаны вы — до выстрела, а не после. Кто не уверен в цели, тот не стреляет. Повторяю: не уверен — не стреляет.

Эфир отозвался вразнобой уставными подтверждениями. Голоса были разные — молодые, хриплые, торжественные, и в каждом звенело одно и то же: наконец, дождались. Людей, которых почти час держали под огнём, наконец допустили к ответу, и удерживать их от азарта предстояло мне — по дальней связи, через полсектора.

Через минуту наблюдения за действиями артиллеристов я повторил всё то же самое, слово в слово, и велел Завадовской ставить этот приказ на повтор каждые десять секунд.

— Господин контр-адмирал, — прорезался голос, немолодой и обстоятельный, — а ежели цель сцеплена тросом с нашим кораблём? Считать разрешённой?

— Считать запрещённой. Всё, что ближе трёх корпусов к любому нашему борту, — запретно.

— Понял вас. Жаль.

— Жаль, — согласился я и закрыл общий канал.

— Узнаю голос, — заметил Пападакис. — Это он при передаче второй «линии» выспрашивал у вас, кто ответит за смещение секторов обстрела?

— Он самый. Тогда я счёл его занудой.

— А теперь?

— А теперь выясняется, что зануда — лучшее, что может случиться с орудием такой мощности.

Пападакис слушал всё это, не отрываясь от своих экранов.

— Вы им не доверяете, Александр Иванович, — сказал он.

— Я им доверяю. Я не доверяю ближнему бою. Этих ребят учили стрелять по полигонным голографическим щитам, где щит один и своих рядом нет. Сегодня у них задача обратная: своих — куча, и все движутся.

— Тогда вам понравится то, что я вижу, — Пападакис кивнул на экран. — Первые захваты подтверждены. Начинают работать.

Первый залп второй «линии»: по всей дуге разворота вспухли и погасли десятки пусковых отметок.

Развёрнутая крепость бьёт из одного орудия. Со стороны это выглядит скупо. Для одного отдельно взятого корабля без энергощитов это выглядит как конец света, назначенный лично ему.

Первым выпал эсминец противника: заряд снёс ему кормовую надстройку вместе с половиной двигателей, отметка вильнула и поползла прочь, теряя ход. Вторым был лёгкий крейсер. Он не вильнул — он остановился, разом, как останавливаются часы.

На мостике «2525» никто не позволил себе ни возгласа, ни аплодисментов, но воздух ощутимо переменился: люди вспомнили, как выглядит попадание по чужим.

— Попадание, цель потеряла ход, — лейтенант Завадовская зачитывала доклады, едва поспевая. — Ещё попадание… Третья цель, прямое в артиллерийскую палубу… Коменданты ведут огонь по графику захвата, очередь целей растёт, Александр Иванович.

— Дистанции?

— Ближние и средние. Бьют аккуратно, господин контр-адмирал. Пока — аккуратно.

Слово «пока» она выделила настолько, чтобы я его расслышал.

— Потери противника фиксируете?

— Фиксируем, — радостно отозвалась Завадовская. — Несколько вымпелов лишились хода, у двоих выбита артиллерия. Подтверждённых уничтожений нет: коменданты бьют по машинным отделениям и орудийным палубам, как приказано.

— Правильно бьют. Нам нужен противник, который не стреляет, а не противник, который красиво взрывается.

Несколько минут сектор работал на нас. Крепости выцеливали тех, кто держался на отшибе: одиночные вымпелы, охранение, повреждённых, отходивших на восстановление щитов. Корабли Суровцева выходили из строя один за другим — без героики и фейерверков, обыденно: потерял ход, потерял орудия, потерял интерес к сражению.

— Признаю, — сказал Пападакис, наблюдая, как очередная чужая отметка гаснет до жёлтого. — Канониры фортов стреляют лучше, чем я о них думал.

— Они стреляют лучше, чем сами о себе думали. В этом и состоял главный риск.

— Перехват открытых частот противника, — Завадовская вывела звук на мостик. — Думаю, вам стоит послушать.

Эфир противника звучал так, как звучит всякий эфир, в котором план перестал совпадать с действительностью. Кто-то требовал доложить, откуда огонь. Кто-то докладывал и сам себе не верил. Кто-то вызывал флагмана, не дозывался и с горя вызывал соседа. Слова были разные, интонация одна — интонация людей, обнаруживших, что декорации в виде фортов у них за спиной начали серьёзно уменьшать количество кораблей их эскадры.

Один голос запомнился мне особенно: немолодой, командирский, он трижды подряд повторил в пустоту один и тот же вопрос — кто ведёт огонь по четвёртому ордеру, и с каждым разом в нём убывало командирского и прибавлялось человеческого. Я мог бы ответить. Воспитание не позволило. Вскоре частоту накрыло глушение уже с их стороны: на флагмане сообразили, что паника, транслируемая в открытый эфир, работает на противника.

— Минуту назад самым обманутым человеком в секторе был я, — сказал я. — Приятно было передать это звание.

— Получателям достаётся, — отозвался Пападакис.

Впрочем, звание неудачников у них отобрали быстро.

Паника во флоте живёт до первого внятного приказа, а внятные приказы были той статьёй снабжения, в которой Валериан Николаевич Суровцев никогда не знал дефицита. Самого приказа я не слышал, но содержание читалось по манёвру на карте, как по губам. Видимо, с флагмана коротко привели капитанов в чувство: перемена началась почти одновременно по всему центру сектора.

Корабли Суровцева, вместо того чтобы рассыпаться и выходить из-под огня, разом двинулись вперёд — на максимальное сближение с остатками эскадры контр-адмирала Зиминой. Они подныривали под наши борта, вцеплялись захватами, сцеплялись с теми, кого четверть часа назад увлечённо жгли, — и каждый наш корабль превращался для них в укрытие. Прячься за тем, кого убиваешь, и пусть его защитники решают задачу, у которой нет правильного решения.

Ход был грязный, умный и безукоризненно своевременный. Меня это не удивило и не утешило.

— Он ведь понимает, что по сцепкам мы стрелять не станем, — сказала Завадовская. Это не было вопросом.

— Понимает. На этом манёвр и построен. Суровцев всю службу изучал не корабли, а людей, и точно знает, чего они не сделают. Такое знание защищает лучше нимидийской брони.

Хуже другого было то, что сцепка решала Суровцеву и вторую задачу: абордажным партиям не нужны шаттлы там, где борта прижаты друг к другу. Укрываясь от крепостей, он одним манёвром раздавал приказы по абордажу каждого уцелевшего корабля эскадры Зиминой — оптом, не отвлекаясь от основного дела. Про флагманский линкор я себе думать запретил: эта мысль стоила слишком дорого в единицах самообладания.

Для канониров фортов центр сектора за считанные минуты превратился из тира в ювелирную мастерскую. Только что цели ходили отдельно и гордо — теперь на каждой чужой отметке висела наша, и по общему каналу стало слышно, как коменданты по два раза переспрашивают целеуказание.

— Форты запрашивают разрешение на огонь по сцепленным парам, — Завадовская произнесла это так, как переносят стекло.

— Запрещаю. По сцепкам не бить. Работать только по свободно маневрирующим.

— Свободно маневрирующих всё меньше, господин контр-адмирал.

— Значит, стрелять будем всё реже. Передайте дословно.

Запрет опоздал. Не весь — но опоздал.

В первые, самые азартные минуты, пока очередь целей казалась бесконечной, несколько десятков зарядов легли не туда. Плазме с таких дистанций безразлично, какие коды опознавания у борта, в который она пришла: физика не присягала никому. Доклады о своих приходили с задержкой и от задержки делались тяжелее: повреждения носовых отсеков, потеря хода, разгерметизация палуб — и в каждой строке позывные, которые я знал по утренним перекличкам.

За каждым таким позывным стояла команда, которая с утра видела в крепостях своё спасение. Спасение стреляло в обе стороны, и отвечать за это предстояло мне — если доживу до ответа.

Я сам требовал бить прицельно и выверенно. Они и били — прицельно в кашу, в которой выверять было уже нечего.

— Орудия прекращают огонь по секторам плотной сцепки, — доложила лейтенант Завадовская. — Стреляют по готовности. Всё реже.

— Добро. Реже — это сейчас лучшее, что мы можем сделать для своих.

Легче от этого приказа не становилось никому. Канониры, дождавшиеся наконец своего сражения, снова превращались в зрителей — теперь уже с заряженными орудиями и очередью целей, к которым нельзя прикоснуться. Я слышал по общему каналу, как коменданты глушат ругань собственных расчётов, и не завидовал ни тем, ни другим.

А потом противник вспомнил, что у развернувшейся крепости тыл теперь там, где недавно был фронт.

Несколько чужих вымпелов выскользнули из свалки и пошли в обход второй «линии» — в кормовые сектора, которые после разворота снова никто не прикрывал. Они заходили сзади, размеренно и деловито, как рабочие на смену, и с коротких дистанций выжигали в крепостях то, что делает крепость крепостью: силовые установки, орудийные палубы, узлы наведения. Форты пытались доворачивать вслед — с их приводами это было всё равно что отмахиваться от осы шкафом.

— Доклады с крепостей, — Завадовская перестала выбирать формулировки. — Потеряны силовые установки, орудийные палубы горят. Коменданты просят разрешения на эвакуацию расчётов.

— Всем, кто лишился и силовой, и орудий, — экипажи в капсулы, курс на соседние крепости. Остальным — драться. Помощь будет.

Последние два слова я произнёс раньше, чем понял, что они означают приказ, которого никто мне не отдавал.

— … кормовые сектора не простреливаются, доворот не успеваем, — комендантский голос в эфире держали ровным, и давалось это заметным трудом. — Силовая повреждена, ведём огонь из орудия. Прошу поддержки кораблями.

Поддержки. Кораблями. На всю вторую «линию» у меня был один корабль, и стоял он там, где уже ничего не могло произойти.

— Господин контр-адмирал… — начала Завадовская.

— Знаю, лейтенант.

Я в последний раз пробежал глазами по карте — по привычке, от которой пора было отвыкать: ничего нового она сообщить не могла. Тоннели пусты, и это подтверждено дважды. Заслон при своих двух одиночках обойдётся без меня. Полномочия, приказы, доверие двора — обо всём этом можно будет поспорить после боя, с теми, кто останется спорить.

Меня здесь больше ничего не держало. Впервые за всё сражение.

Я повернулся к Пападакису. Он стоял уже вполоборота ко мне — так стоит человек, который всё посчитал двадцать минут назад и с тех пор ждал.

— Айк…

Он кивнул.

— Заводи мотор!