Poppy Z. Brite. "A Taste of Blood and Altars", 1988

Рассказ входит в цикл «Стив и Призрак»

Весной семьи, живущие в пригородах Нового Орлеана — Метэри, Джефферсоне, Лафайете, — вешают на входные двери венки. Пёстрые соломенные венки — жёлтые, лиловые, зелёные; венки с маленькими колокольчиками и пышными лентами, которые ниспадают вниз, трепещут и путаются на тёплом ветру. Детям устраивают праздники с королевским пирогом. Каждый кусок покрыт своей сладкой глазурью — особенно любят засахаренные вишни и цветной сахар. Ребёнок, которому попадётся в куске маленький розовый пластиковый младенец, считается счастливчиком: впереди его ждёт целый год удачи. Этот младенец символизирует младенца Христа, и дети редко им давятся. Иисус любит маленьких детей.

Взрослые покупают расшитые блёстками маски с кошачьими глазами для маскарадов. Мужья под покровом испанского мха[25] и анонимности проявляют интерес к чужим жёнам. Жар шёлка, отчаянно ищущие друг друга языки, влажная земля под ногами, призрачно-белый аромат магнолий, распускающихся в ночи, и разноцветные бумажные фонарики, мерцающие вдали на веранде, становятся безмолвными свидетелями этих встреч.

Во Французском квартале спиртное льётся рекой, словно молоко, а яркие дешёвые бусы свисают с кованых балконов, украшают вспотевшие шеи, рассыпаются по мостовой — жалкое королевское убранство уличного сброда, кричащее среди окурков, смятых банок и пластиковых стаканов из-под «Харрикейна». Небо отливает пурпуром. Вспышка спички, прикрытой ладонями, — жёлтая. Ликёр — зелёный, ослепительно зелёный, настоянный на тысяче трав, будто впитавший в себя силу древних алтарей. Тем, кто знает, что на Марди Гра нужно пить «Шартрёз»[26], по-настоящему повезло: ведь у них в груди разгорается перегнанная в ликёр душа этого города. «Шартрёз» светится в темноте. А если выпить его достаточно много, глаза тоже станут ярко-зелёными.

Бар Кристиана находился далеко на Шартр-стрит, в стороне от самого сердца Французского квартала, ближе к Канал-стрит. Было всего полдесятого вечера. До десяти сюда никогда никто не заглядывал — даже в ночь Марди Гра. Никто, кроме худенькой девушки в чёрном шёлковом платье, худенькой девушки с короткими мягкими каштановыми волосами, спадавшими на глаза густой занавесью. Кристиану всегда хотелось отвести эти волосы с её лица, почувствовать, как они струятся между его пальцами, словно дождь. В этот вечер, как и обычно, она проскользнула в бар в половине десятого и огляделась в поисках друзей, которые никогда не приходили. Следом за ней внутрь ворвался ветер Французского квартала. Тёплый воздух Шартр-стрит медленно уплывал к реке, неся запахи пряностей, жареных устриц, рома и пыли древних костей, некогда похищенных и осквернённых. Увидев Кристиана, одиноко стоявшего за стойкой — худого, бледного, с чёрными волосами, блестевшими на плечах, — она подошла, с усилием вскарабкалась на высокий барный табурет и, как почти каждый вечер, спросила:

— Мне «Отвёртку», пожалуйста?

— Сколько тебе лет, дорогая? — как и почти каждый вечер спрашивал Кристиан.

— Двадцать. Она прибавила себе по меньшей мере четыре года. Голос у неё был таким тихим, что Кристиану приходилось почти прижимать ладонь к уху, чтобы расслышать её. Тонкие руки покоились на барной стойке, покрытые едва заметным золотистым пушком. Тёмные размазанные круги вокруг глаз походили на синяки, растрёпанная чёлка и босые ноги с ногтями, выкрашенными в оранжевый цвет, только сильнее подчёркивали её детскую хрупкость. Кристиан сделал коктейль послабее и положил в него две вишни. Она выловила их пальцами и съела одну за другой, обсасывая, словно леденцы, и лишь потом принялась маленькими глотками пить свой коктейль.

Кристиан знал, почему она приходит именно в его бар. Здесь напитки были дешёвыми, а он обслуживал её без лишних расспросов — не приставал с просьбой показать документы и не спрашивал, почему такая красивая девушка проводит последнюю ночь Марди Гра в одиночестве. Всякий раз, когда открывалась дверь, она вздрагивала и машинально прижимала руку к горлу.

— Кого ты ждёшь? — спросил её Кристиан, когда она впервые появилась у него.

— Вампиров, — ответила она. И пришла снова на следующий вечер. И ещё через вечер. Всегда одна — даже в разгар Марди Гра. Чёрное шёлковое платье оставляло открытыми её шею и руки. Она курила Marlboro Lights. Как-то Кристиан сказал ей, что такие сигареты, по слухам, курят только девственницы. Она смущённо покраснела, а на следующий вечер появилась с пачкой Camel. Она сказала, что её зовут Джесси. Кристиан лишь улыбнулся её шутке про вампиров — он не знал, сколько ей на самом деле известно. В ней было какое-то особое очарование: тихая застенчивая улыбка, мягкие манеры. Она была крошечным лучиком света в каждой пепельно-серой, пустой ночи. Уж её-то он точно не собирался кусать.

Вампиры появились в городе незадолго до полуночи. Все трое раздобыли бутылку «Шартрёза» и, пошатываясь, брели по Бурбон-стрит, по очереди прикладываясь к бутылке. Они обнимали друг друга за плечи, их волосы лезли друг другу в лица. Лица были густо размалёваны тёмным гримом, волосы сбились в спутанные колтуны, а карманы топорщились от конфет. Они шумно жевали сладости, запивая их приторно-зелёными глотками «Шартрёза». Их звали Молохай, Твиг и Зилла. Им хотелось иметь настоящие клыки, но приходилось довольствоваться обычными зубами. Они уже могли спокойно ходить под солнцем — в отличие от своих прадедов. И всё же ночь они любили куда больше. Пошатываясь вниз по Бурбон-стрит, они распевали:

И Молохай сорвал обёртку с пирожного Ho Ho, затолкал в рот столько, сколько смог, и продолжил петь, осыпая Твига шоколадными крошками.

— Дай откусить, — потребовал Твиг. Молохай выскреб изо рта немного размазанного Ho Ho и протянул ему. Твиг беспомощно расхохотался, крепко сжал губы и замотал головой. Потом всё же не выдержал и слизнул с пальцев Молохая кремовую кашицу.

— Мерзкие псы, — произнёс Зилла своим бесполым голосом. Его глаза были зелёными, как последняя капля «Шартрёза», оставшаяся на дне бутылки. Пол выдавали только его руки — большие, сильные, с отчётливо проступавшими под тонкой белой кожей венами. Ногти он носил длинные, заострённые, а волосы были собраны в хвост и перехвачены лиловым шёлковым шарфом. Несколько непослушных прядей выбились наружу, обрамляя поразительно красивое лицо и невероятные, мучительно-зелёные глаза.

— Заткнись, красавчик, — весело бросил Молохай и оскалился высокому парню, разодетому в нацистскую форму. Сами по себе зубы Молохая ничем не выделялись — разве что между ними ещё застряли шоколадные крошки. Но в его глазах вспыхнула едва уловимая жажда крови, и парень поспешно отвёл взгляд, решив поискать неприятности где-нибудь ещё — где-нибудь ещё, куда вампирам не захотелось бы соваться.

Они пробирались сквозь пёструю, шумную толпу к тротуару, придерживаясь за афиши, вопившие: «МУЖЧИНЫ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ЖЕНЩИН ПРЯМО У ВАС НА ГЛАЗАХ!!!» На плакатах красовались блондинки с усталыми грудями и заметной вечерней щетиной. Они миновали стойки с открытками, вертушки с футболками и бар, где прохожим наливали выпивку прямо на улице, словно продавали хот-доги. Высоко над головами расцветали фейерверки, окрашивая небо пурпурным дымом. Воздух был густым от дыма, алкоголя, человеческого дыхания и влажного речного тумана. Молохай откинул голову на плечо Твига и посмотрел вверх. Вспышки фейерверков ослепительно сверкали у него перед глазами. Оставив позади грязные огни Бурбон-стрит, они свернули налево на тёмную Конти-стрит, затем направо — на Шартр-стрит. Вскоре им попался крошечный бар с витражными окнами и тёплым светом внутри. Над дверью висела вывеска CHRISTIAN'S, украшенная маленькими луной и звездой. Они вошли.

Они уселись на три барных стула, заказали ещё одну бутылку «Шартрёза» и, перешёптываясь между собой, то и дело поглядывали на Кристиана, посмеивались и многозначительно переглядывались. Лоб у него был высоким и необыкновенно бледным, а ногти — такими же длинными и заострёнными, как у Зиллы. — Может быть… — задумчиво произнёс Молохай. — Проверь его, — сказал Твиг. На Джесси они не обращали никакого внимания, хотя она не сводила с них глаз. Её взгляд сиял, губы были чуть приоткрыты и влажно поблёскивали. Когда Кристиан принёс им счёт, Молохай глубоко запустил руку в карман и вытащил монету. Он не стал вкладывать её Кристиану в ладонь, а поднял к свету, давая ему как следует её рассмотреть. Это был серебряный дублон — из тех, что во время шествий Марди Гра бросают с праздничных платформ вместе с целой россыпью других безделушек: яркими бусами, игрушками и сахарными сладостями. Но этот дублон был тяжелее обычного. И намного, намного старше. Разобрать год чеканки Кристиан не смог. Серебро было исцарапано, потемнело от времени и покрыто липкими отпечатками пальцев Молохая. И всё же изображение сохранилось удивительно хорошо. На монете был отчеканен мужчина — невероятно красивый, с необыкновенно полными, чувственными губами. Будь они не высечены в холодном тяжёлом серебре, а живыми, они были бы красными, как кровь. Из-под них выглядывали длинные острые зубы. Под лицом мужчины затейливыми буквами изгибалось одно-единственное слово: BACCHUS.

— Как… как вы пришли? — запинаясь, выговорил Кристиан.

Молохай улыбнулся своей шоколадной улыбкой. — С миром, — ответил он. Не сводя взгляда с Кристиана, он поднял пустую бутылку из-под «Шартрёза», с силой разбил её о стойку и острым, как бритва, осколком медленно провёл по нежной коже правого запястья. На коже раскрылся неглубокий алый разрез — почти непристойный своей яркостью. Продолжая улыбаться, Молохай протянул Кристиану руку. Кристиан прижался губами к ране, закрыл глаза и стал сосать, как младенец, ощущая вкус самого Эдема в каплях «Шартрёза», смешавшихся с кровью Молохая.

Несколько мгновений Твиг молча наблюдал за ними. Глаза его потемнели, на лице застыло растерянное, почти потерянное выражение.

Потом он схватил Молохая за левую руку и впился зубами в запястье, пока не выступила кровь. Он судорожно сжал ладонь Молохая, словно тонущий, хватающийся за последнюю опору. На ресницах Твига заблестели слёзы — слёзы облегчения, счастья и безмятежной безопасности.

Джесси наблюдала за происходящим широко раскрытыми, недоверчивыми глазами. Она увидела, как губы всегда невозмутимого Кристиана были перепачканы кровью и дрожали от охватившей его страсти. Увидела зубы Твига, впившиеся в запястье Молохая, увидела, как расходится плоть и течёт кровь. Живот её болезненно сжался, рот наполнился слюной, и тайный зов пронёсся по всему её телу — от самой сокровенной глубины до последних уголков сознания: Вампиры… Вампиры! ВАМПИРЫ! Она очень тихо поднялась. И в тот же миг её захлестнула жажда крови, которой ей так мучительно хотелось. Джесси бросилась вперёд, вырвала руку Молохая у Твига и попыталась припасть губами к кровоточащей ране. Но Молохай в ярости резко оттолкнул её, с силой ударив по лицу. Боль в губе она почувствовала ещё до того, как ощутила вкус крови — собственной, тёплой и такой обыкновенной. Молохай, Твиг и даже добрый Кристиан смотрели на неё — окровавленные, с дикими глазами, словно собаки, которых оторвали от добычи. Словно любовники, которых внезапно прервали. Пятясь назад, Джесси вдруг почувствовала, как чьи-то тёплые руки мягко обняли её со спины. Большие сильные ладони медленно скользнули по её телу поверх шёлкового платья. И тихий голос прошептал ей на ухо: — Его кровь всё равно липко-сладкая, дорогая… Я могу предложить тебе кое-что получше.

Джесси так никогда и не узнала, как зовут Зиллу и каким образом оказалась вместе с ним на одеяле в задней комнате бара Кристиана. Она знала только одно: её кровь была размазана по его лицу; его пальцы и язык изучали её тело с такой бережной тщательностью, какой она прежде никогда не знала. В какой-то миг ей показалось, будто он одновременно был внутри неё, а она — внутри него. Его семя пахло алтарями, а его волосы мягко скользили по её лицу, когда она погружалась в сон.

Это была одна из редких ночей, когда Молохай, Твиг и Зилла спали порознь. Зилла уснул рядом с Джесси на одеяле, спрятавшись среди ящиков с виски и обхватив ладонями её груди. Молохай спал в комнате Кристиана над баром. По обе стороны от него, тесно прижавшись, спали Кристиан и Твиг; даже во сне их губы лениво прикасались к его запястьям. А далеко внизу, на Бурбон-стрит, конная полиция медленно пробиралась сквозь толпу, монотонно повторяя: — Освободите улицу. Марди Гра официально окончен. Освободите улицу. Марди Гра официально окончен. Каждый полицейский держал наготове дубинку для какой-нибудь особенно буйной пьяной головы. А над канавами, заваленными мусором после праздника, уже поднималось солнце среды. Среди окурков, пустых банок и забытых ярких бус лежали последние следы Марди Гра. Вампиры же спали рядом со своими возлюбленными. Ночью они странствовали. Днём они спали.

Молохай, Твиг и Зилла покинули город на следующий вечер, сразу после захода солнца, и так никогда и не узнали, что Джесси забеременела. Никому из них ещё не доводилось видеть рождение ребёнка-вампира, но все трое знали: их собственные матери умерли при родах. Поэтому они всё равно не остались бы рядом. Кристиан знал это тоже. И всё же он оставил Джесси у себя. Кормил её самой сытной едой, какую только мог себе позволить, а когда она упрямо настаивала, что должна отрабатывать свой хлеб, разрешал ей мыть бокалы за стойкой. Иногда, вспоминая кровь Молохая на губах Кристиана, Джесси приходила ночью в его постель. Она садилась на него сверху и сидела, пока он не начинал заняться с ней любовью. Но он по-прежнему не кусал её. За это она в отчаянии колотила его кулаками по лицу, пока однажды он не ударил её в ответ и не приказал прекратить. После этого она молча прижималась к нему. Шли душные, липкие летние месяцы. Кристиан наблюдал, как она становится всё тяжелее от беременности, лениво проводил ладонями по её округлившемуся животу и налившейся груди. Когда настало время рожать, он вливал ей в горло виски, словно воду. Но этого оказалось недостаточно. Она кричала до тех пор, пока голос совсем не иссяк. Глаза закатились так, что были видны только белки, окаймлённые серебристым ободком. Из неё хлестали густые струи крови. Когда ребёнок наконец появился на свет, он повернул голову, открыл глаза и встретился взглядом с Кристианом. Недоумевающий. Разумный. Невинный. Между его маленькими дёснами застрял ярко-розовый клочок плоти, который медленно размягчался у него во рту. Кристиан отделил ребёнка от Джесси, завернул его в одеяло и поднял к окну. Если первым, что увидит младенец, станет Французский квартал, он навсегда запомнит эти улицы и никогда не заблудится в них. Потом Кристиан опустился на колени между бессильно раскинутыми ногами Джесси и посмотрел на бедное, изорванное лоно, которое когда-то подарило ему столько безмятежных ночей наслаждения. Теперь оно было искалечено. Залито кровью. Столько крови… Кристиан облизнул губы. И ещё раз облизнул их.

Бар Кристиана был закрыт десять ночей. Машина Кристиана всё дальше уходила на север, сворачивая на любую дорогу, которая казалась безликой и неприметной, выбирая любое шоссе, которое, он знал, уже никогда не вспомнит.

Малыш Ничто был удивительно красивым ребёнком — словно сахарная фигурка, с огромными тёмно-синими глазами и густыми золотисто-каштановыми волосами. Кто-нибудь обязательно полюбит его. Кто-нибудь из людей. Подальше от Юга. Подальше от душного ночного воздуха и старых легенд. Может быть, Ничто сумеет избежать жажды крови. Может быть, станет счастливым. Может быть, останется человеком.

Перед самым рассветом, в одном из тихих пригородов Мэриленда, где среди просторных тёмно-зелёных лужаек стояли изящные дома, а к ним вели широкие подъездные дорожки, вдоль которых были припаркованы длинные, блестящие автомобили, тонкая белая фигура, закутанная в чёрное, бесшумно подбежала к одному из домов, наклонилась, осторожно поставила свёрток на крыльцо и медленно ушла, ни разу не оглянувшись. Кристиан думал о последней ночи Марди Гра, и вкус крови и алтарей всё ещё оставался у него во рту.

Малыш Ничто открыл глаза. Перед ним была темнота — мягкая, бархатистая, усыпанная крошечными искрами белого света. Его губы дрогнули, брови сошлись в недовольной гримасе. Он был голоден. Он не видел корзины, в которой лежал, и не мог прочитать записку, приколотую к его одеялу. Она была написана витиеватым, словно паучьим, почерком: «Его зовут Ничто. Позаботьтесь о нём, и он принесёт вам удачу».

Он лежал в корзине уютно, как младенец из королевского пирога— крошечный, розовый, похожий на пластиковую фигурку маленького Христа. Он знал только одно: ему нужны свет, тепло и пища — всё то, что нужно любому младенцу. И тогда он широко раскрыл рот, показал мягкие розовые дёсны и громко заорал. Он кричал долго, громко и безутешно, пока дверь наконец не открылась и чьи-то тёплые руки не подняли его.

Перевод: Sansa