Первая книга Поппи З. Брайт, которую я прочла, была потрёпанным чужим экземпляром «Рисунков на крови» в мягкой обложке. Мой восторженный друг Блю сунул его мне в руки со словами: «Ты должа это прочитать. Я вообще не люблю давать книги — обычно они ко мне не возвращаются, — но тебе это действительно нужно». И я прочла. Книга заставила меня и смеяться, и плакать, но больше всего поразило другое: от неё у меня одновременно ныли зубы и мокло между ног.
С тех пор я старалась читать всё, что только могла достать у Брайт, — даже переплачивала за редкие антологии вроде Dead End: City Limits, где был напечатан рассказ "The Ash of Memory, The Dust of Desire". Помню, как тот самый экземпляр «Рисунков на крови» Блю несколько раз отправлял по почте через всю страну другим поклонникам, которым не всегда хватало денег рискнуть и купить книгу нового автора. В ту пору проза Брайт ещё воспринималась как свежее мясо — но уже приобрела дурную славу за свой острый, леденящий вкус.
Дурная слава притягивает мух к свиному корыту так же верно, как мёд притягивает пчёл. Библиография Брайт росла: «Потерянные души», «Рисунки на крови», Wormwood (первоначально Swamp Foetus), составленные ею антологии Love in Vein, затем Courtney Love: The Real Story, «Изысканный труп», «Ворон: Сердце Лазаря» и, наконец, Are You Loathsome Tonight? — не считая лимитированных изданий, рассказов и чапбуков между ними. Постепенно стало ясно: если ты действительно начитан в хорроре, то должен знать Стивена Кинга, Ричарда Лаймона, Джека Кетчума, Ли и Пелана, Лавкрафта — его обычно подразумевают по умолчанию, хотя я не всегда понимаю почему, — и Поппи З. Брайт.
Если вы до сих пор не читали Поппи З. Брайт, значит, вы не читали по-настоящему хорошего хоррора.
Загляните вместе со мной в голову совершенно потрясающего эпатажника.
Рэйн Грейвс: Как вы вообще начали писать прозу?
Поппи З. Брайт: Я пишу художественные тексты сколько себя помню — наверное, потому, что мама постоянно читала мне вслух. Впервые меня напечатали в восемнадцать лет, в журнале The Horror Show, после шести лет, в течение которых я рассылала рассказы в самые разные — по большей части совершенно неподходящие — издания.
РГ: Раз уж речь зашла о раннем возрасте: как читатели реагировали на дополнительную кассету с записью "The Bad Mouse", приложенную к кожаному лимитированному изданию Are You Loathsome Tonight? от Gauntlet Press? Чем вас вообще кормили в детстве?
ПЗБ: Людям нравится, но почему-то никто не соглашается со мной, что это был мой шедевр и с тех пор всё только катилось под откос. Любимой едой в том возрасте у меня были бутерброды с горчицей, но я также ела много варёных крабов и раков, бананового фруктового льда и малинового щербета. Насколько мне известно, ни во что из этого наркотиков не подмешивали.
РГ: Где вы собираете материал для романа вроде «Изысканного трупа»? Ездите куда-то или пользуетесь местными источниками?
ПЗБ: Хе-хе... Мне нравятся скрытые смыслы этого вопроса. Я много лет читала о серийных убийцах, так что в этой области особенно исследовать ничего не пришлось. Большая часть работы была связана со СПИДом, а это, к сожалению, было очень легко изучать прямо здесь, в Новом Орлеане. Что до вскрытий и прочих развлечений с коронёрами — мне доводилось заниматься этим и здесь, и в других местах.
РГ: Подождите. Когда вы говорите, что «занимались» вскрытиями, вы имеете в виду, что действительно сами их проводили, или просто наблюдали вблизи?
ПЗБ: Ну, я ассистировала патологоанатому — немного резала, вынимала мозг из черепа, — но всё это происходило совершенно неофициально и, скорее всего, было совершенно незаконно.
РГ: Вас раздражает клеймо «готической/вампирской писательницы» или вы к этому спокойно относитесь?
ПЗБ: Ненавижу! Причём не столько «готическую», сколько «вампирскую». Я горжусь «Потерянными душами», но это ОДНА КНИГА в продолжающейся писательской карьере. Проблема в том, что, если первым романом выпускаешь историю о вампирах, люди начинают ждать, что ты будешь писать о них вечно; прецедентов полно, но меня такое повторение никогда не интересовало. И всё же это не мешает людям делать выводы: я видела, как «Рисунки на крови» и «Изысканный труп» продавцы называли «вампирскими романами» — уж они-то должны были разбираться лучше.
РГ: Вам нравилось работать над антологиями Love in Vein? Это была ваша собственная идея или проект предложило издательство? Планируется третий том или какая-нибудь другая антология?
ПЗБ: Издательство Harper Prism обратилось ко мне и к опытному антологисту Мартину Гринбергу — моему «призрачному» соредактору — с предложением их составить. Сама я не выбрала бы вампиров темой, но, очевидно, они гарантированно продаются; зато я очень обрадовалась возможности заказывать рассказы — мою любимую форму — писателям, которыми восхищалась. Сейчас мы с Кейтлин Кирнан пытаемся пристроить третий том, но до чтения рукописей ещё очень далеко, так что, пожалуйста, не присылайте мне вампирские рассказы!
РГ: Насколько я понимаю, Даррен Маккимэн пригласил вас вести на Gothic.Net колонку советов несчастным в любви. Поначалу я думала, это будет чистая комедия, но, прочитав первые выпуски, увидела, что вы даёте вполне серьёзные и здравые советы — пусть и с тёмным оттенком. Не надоест ли вам быть суррогатным психиатром для юных готиков и измученных «детей тьмы», или вы готовы заниматься этим ещё долго? Бывают письма настолько ебанутые, что их нельзя печатать?
ПЗБ: Я ориентируюсь на сами письма. Если человек задаёт серьёзный вопрос — а таких много, — я не стану отвечать ему какой-нибудь ехидной чушью только ради остроумия. Не знаю, насколько я вообще вправе давать кому-то советы, но я старше большинства тех, кто пишет в колонку, и сама уже проходила через многие из описанных ими мучительных ситуаций, так что, может быть, сумею уберечь кого-нибудь от тех же дурацких ошибок. Хотя в нынешнем выпуске, кажется, есть пара довольно смешных писем. Мне нравится эта колонка, и я буду вести её, пока позволяет время и пока она нужна Даррену. Места на все письма не хватает, но ни одного настолько ебанутого, чтобы его нельзя было напечатать, я ещё не получала. Зато приходят письма «как мне опубликоваться?» — на них я не отвечаю, потому что колонка не об этом.
РГ: Почему вы решили написать биографию Кортни Лав? Вам понравилось работать в биографическом жанре, а не в художественной прозе, или дело было просто в любопытстве — желании глубоко и подробно изучить неоднозначного человека?
ПЗБ: Больше всего мне понравилась возможность исследовать сильную центральную женскую фигуру так, как прежде у меня не получалось в художественной прозе. Меньше всего — необходимость отказаться от права быть Богом. Я даю своим персонажам много свободы, но в художественном тексте выбор всё равно всегда остаётся за мной. В биографии ты не решаешь, что случится дальше: всё уже произошло. Писать от этого несколько легче, но приключения в таком письме куда меньше.
РГ: Ваша проза порой очень физиологична и графична. А что вызывает отвращение у вас самой?
ПЗБ: Сороконожки, технология Stealth — от одного вида этих самолётов у меня начинается почти телесная паника, — сопли, блевотина и некоторые бывшие бойфренды.
РГ: Над какими проектами вы сейчас работаете? Насколько я понимаю, один из них — повесть для Subterranean Press.
ПЗБ: Я примерно на половине. Кроме того, постоянно работаю над короткими вещами — художественными текстами и статьями. За последний год я писала для Nerve, Details, Cosmopolitan и сайта Matrix; скоро мои рассказы появятся в антологиях Taps and Sighs, Hellboy — не уверена, что правильно помню это название, — в пока безымянном сборнике историй о призраках под редакцией австралийца Дмитри Какми, а также в электронном журнале GettingIt.com.
РГ: Расскажите о своём прошлом девочки-ботаника...
ПЗБ: До седьмого класса всё было более-менее нормально. Средняя и старшая школа были для меня таким же кошмаром, как и для других фриков. За подробностями смотрите фильм «Добро пожаловать в кукольный дом». В конце концов я поняла, что никогда не впишусь и нет смысла пытаться, завела подпольную газету — и после этого жизнь стала гораздо лучше.
РГ: Что это была за подпольная газета?
ПЗБ: Она называлась The Glass Goblin и находилась под сильным влиянием Харлана Эллисона, Джона Леннона и Криса Нойманна — панка, в которого я по уши втрескалась во втором классе старшей школы. У меня вообще всегда была слабость к Кристоферам: я встречалась, наверное, с пятью и теперь за одним замужем. Но мы отвлеклись, да? Я сама писала и рисовала всё — комиксы, рецензии на пластинки и наивно-идеалистические «политические» статьи обо всём, от расизма до школьной системы ранжирования учеников по баллам. Администрация была не в восторге, но большинство учителей встало на мою сторону — надо же! — и я выпускала газету примерно два с половиной года.
РГ: Поклонники склонны считать вас чем-то вроде «королевы табуированной эротики» — судя по тому, о чём вы пишете. Относится ли это и к вашей личной жизни? Как выглядит обычный день Поппи З. Брайт?
ПЗБ: Я много чего перепробовала, но теперь остепенилась, замужем и моногамна — скорее уж Королева Ванили! Обычный день — кофе, много чтения, время с мужем и животными. Единственное по-настоящему захватывающее — я много путешествую. Часто бываю в Нью-Йорке и Амстердаме. Ещё люблю Италию, Англию, Францию и Ямайку, а когда-нибудь обязательно доберусь до Азии.
РГ: Сколько песен из саундтрека к «Мэри Поппинс» вы знаете?
ПЗБ: Все! У меня есть пластинка-пикчер-диск и видеокассета.
РГ: Случалось ли вам потратить много времени на рассказ, а потом бросить его просто потому, что вам самой стало неинтересно?
ПЗБ: Постоянно. Я заканчиваю, наверное, лишь треть того, что начинаю. Но сохраняю всё. Иногда спустя два года нахожу в блокноте какой-нибудь абзац и вдруг понимаю, что хочу превратить его в рассказ.
РГ: Предлагал ли кто-нибудь экранизировать ваши книги — включая биографию Кортни Лав? Если да, что-нибудь запущено в производство и будете ли вы писать сценарий? Если нет, хотелось бы вам вообще увидеть, как Голливуд изуродует ваше произведение, примерно как это произошло у Нила Геймана с фильмом по «Песочному человеку»?
ПЗБ: Для экранизации биографии понадобилось бы согласие Кортни. Пока ничего не продано, кроме моего рассказа "The Sixth Sentinel" — его купил канадский сериал «Голод». Сценарии меня совершенно не интересуют, так что, полагаю, мне пришлось бы смириться с тем, как Голливуд обойдётся с моими книгами.
1998 год.
Поппи З. Брайт — прославленный автор целого ряда выдающихся произведений в жанре хоррора, включая «Потерянные души» и «Рисунки на крови». В этих напряжённых книгах Брайт совершенно по-своему пишет о вампирах, компьютерных хакерах, убийствах и стриптизёршах. Её книги — причудливая коллекция мрачных и эклектичных вкусов. Одна из её самых дорогих реликвий — кирпич из дома, где жил Джеффри Дамер. Новая книга Поппи З. Брайт называется «Изысканный труп» и рассказывает о встрече двух серийных убийц, пиратском радио и красоте азиатов. Среди других её интересов — Hello Kitty и Церковь НедоГения. Она живёт в Новом Орлеане.
CUPS: Среди профессий, которыми вам доводилось заниматься, вы называли изготовление конфет, работу натурщицей, уход за лабораторными мышами и работу экзотической танцовщицей. Можете рассказать, как этот нелитературный опыт на вас повлиял?
Поппи З. Брайт: Всё это были просто работы, чтобы платить за жильё. Я работала в лаборатории по исследованию рака и присматривала за тысячами мышей — чистила клетки. Было довольно интересно и довольно мерзко. На самом деле это была одна из самых необременительных работ в моей жизни: я могла сидеть в кабинете и читать. В моём втором романе есть героиня-стриптизёрша; её опыт напрямую взят из моего собственного, только я работала в Атланте, а не в Новом Орлеане. Думаю, главное влияние всех этих работ на мою писательскую жизнь состояло в том, что я поняла: настоящей работой я заниматься никогда не хочу, а значит, обязана состояться как писатель. Вообще я скорее затворница. У меня всегда были большие проблемы с необходимостью куда-то приходить к определённому часу, особенно рано утром. Когда просыпаюсь, мне нужны три чашки кофе. Пишу поздно ночью, ложусь в три-четыре утра. Я очень необщительна, поэтому мне и звонят не так уж много людей.
CUPS: Я слышал историю о человеке, который покончил с собой и залил кровью экземпляры ваших книг. Вы знаете, что там произошло?
ПЗБ: Речь шла о лимитированном издании «Рисунков на крови» от Cahill Press в Калифорнии. Один букинист заказал три экземпляра красивого издания в кожаном переплёте. Они лежали в его почтовом ящике в частном почтовом отделении, и это отделение поджёг какой-то воинствующий тип, ненавидевший его за то, что владельцами была межрасовая супружеская пара. Поджигая здание, он умудрился подпалить самого себя и сгорел насмерть. С книгами всё оказалось в порядке, только они насквозь пропитались запахом горелой человеческой плоти. Владелец попытался продать их по шестьсот долларов за штуку. Насколько я знаю, все три ушли очень быстро. Меня вся эта история позабавила, но за это на меня обрушилась куча дерьма: вроде как я должна была переживать из-за священности жизни этого террориста. Простите. Я вообще не считаю человеческую жизнь настолько уж драгоценной — особенно когда речь идёт о расисте и фанатике. Потом ещё ходил слух, будто это был мой поклонник, который поджёг себя на одном из моих чтений.
CUPS: Когда я увидел название «Изысканный труп», сразу подумал о сюрреализме, Андре Бретоне и их словесной игре. Но, прочитав несколько страниц, решил, что на самом деле это отсылка к песне Bauhaus.
ПЗБ: Впервые это выражение я действительно встретила в песне Bauhaus. Потом узнала, что оно означает, и стала больше читать о сюрреалистах. Книг с названием «Изысканный труп» существует несколько, но, насколько мне известно, только в моей кого-то расчленяют. Само название — нормальное. Я от него не в восторге: хотелось чего-то более оригинального, но всё, что я придумывала, было ещё хуже.
CUPS: Несколько персонажей интересуются серийными убийцами. Уоринг говорит: «Я вроде как фанат серийных убийц...» — прямо перед тем, как Комптон его убивает. Не лучшие последние слова. Поклонники серийных убийц обычно мазохисты или садисты?
ПЗБ: Не знаю. По-моему, это довольно смешная сцена. Когда я пытаюсь написать что-нибудь смешное, никогда не понимаю, получилось или нет: моё чувство юмора может не совпадать с чужим. Думаю, поклонники серийных убийц могут быть и теми и другими. Меня серийные убийцы интересовали всегда. Сама я скорее садистка, чем мазохистка, хотя ни то ни другое в моей собственной сексуальной жизни практически не проявляется. Большинство людей просто испытывают к таким вещам любопытство — примерно как к хоррору или фильмам-слэшерам; не думаю, что они действительно хотят подражать этим персонажам или встретиться с ними. Хотя кто знает. Может, и хотят.
CUPS: Но сама завязка книги в том, что Эндрю и Джей — оба садисты и серийные убийцы: Эндрю из Лондона, Джей из Нового Орлеана, и вот они встречаются...
ПЗБ: Это и было зерном идеи. Я заинтересовалась Джеффри Дамером и другим настоящим серийным убийцей из Англии — Деннисом Нильсеном; их дела во многом были похожи. И я начала представлять, что случилось бы, если бы два таких человека встретились. Так и появилась книга.
CUPS: В «Изысканном трупе» Джей и Эндрю едят человеческую плоть, а Эндрю говорит: «Ужас — знак человечности...» Сцена очень мощная. Пять лет назад Simon & Schuster не захотело издавать «Американского психопата», а теперь выпускает вашу книгу. Похоже, к насилию они уже притерпелись.
ПЗБ: Редактор, купивший «Изысканный труп», — тот же человек, который пытался купить «Американского психопата», но начальство заставило его отказаться от книги. Из-за этого он едва не потерял работу. А потом ему пришлось смотреть, как роман стал бестселлером у Knopf. Не думаю, что издателей настолько волнует содержание выпускаемых книг, как хотелось бы верить. Когда они увидели, сколько денег «Американский психопат» принёс другому издателю, думаю, пожалели, что отказались. При этом до Simon & Schuster я получила несколько отказов. У меня был контракт с Dell, и «Изысканный труп» должен был стать третьей книгой по нему. Они его отвергли, потому что сочли слишком экстремальным. Сейчас вообще ощущается движение к консерватизму.
CUPS: Что вы думаете о стремлении повышать «шоковую ценность» и наращивать насилие в романах? Это тенденция?
ПЗБ: Если люди специально пытаются это делать, тенденция не слишком умная. Из-за неё мне было очень трудно издать эту книгу. Несколько лет назад в хорроре была мода под названием «сплаттерпанк» — много насилия и крови. Среди этих авторов были хорошие, были плохие, но всех свалили в одну кучу под одним ярлыком. Не думаю, что дело сводилось только к насилию. И вообще писатель не должен себя цензурировать. Уровень жестокости должен определяться самой историей. Я не чувствовала, что могу рассказать эту историю убедительно без большого количества графического насилия, но честно не могу сказать, что делала это ради шока. Хотя многие, наверное, решили именно так.
CUPS: Вас интересуют какие-нибудь другие серийные убийцы? И читаете ли вы Джима Гоуда и его журнал Answer Me!?
ПЗБ: Да. По-моему, тему серийных убийц в Answer Me! немного преувеличивают. Их номер про серийных убийц был великолепен — это был первый выпуск, который я увидела. Но они занимаются множеством других интересных вещей. Я вообще люблю читать всякое из зин-культуры, мне много чего присылают. Других журналов, целиком посвящённых серийным убийцам, не читаю. Большая часть такого материала довольно плоха.
CUPS: У Жоржа Батая дерьмо символизирует избыточность, смерть, предельное табу. У вас почти нет описаний испражнений. Тела и органы есть, а экскременты почти не упоминаются...
ПЗБ: Наверное, дерьмо — просто не моё. (Смеётся.) Не знаю. Рембо тоже использовал его в своих текстах, и иногда это работает, а иногда производит примерно такое же впечатление, как ребёнок, написавший «fuck» на стене туалета. Если постоянно тыкать этим читателю в лицо, получается просто по-детски. Деннис Купер особенно много пишет о дерьме и вообще об отвратительных вещах, выходящих из человеческого тела. Мне очень нравится, как он это делает, но лично меня тянет к другому. Мне интереснее взять нечто отвратительное и найти в нём красоту. Мне нравится описывать вещи, которые большинству покажутся омерзительными, так, чтобы читатель увидел их красоту. Не знаю, удаётся ли мне, но это всегда одна из моих целей.
Сентябрь 1996 года.
Поппи З. Брайт родилась 25 мая 1967 года в Новом Орлеане. Она успела поработать натурщицей, ухаживать за лабораторными мышами, быть стриптизёршей, а с 1991 года стала профессиональным писателем. К моменту этого интервью у неё вышли три романа — «Потерянные души», «Рисунки на крови» и «Изысканный труп», — а также сборник рассказов Wormwood. Её рассказы и эссе публиковались во множестве изданий по всему миру. Самый свежий проект — биография Courtney Love: The Real Story, вышедшая в сентябре 1997 года в Simon & Schuster в США и Orion в Великобритании. Книги Брайт также издавались Delacorte в США, Penguin в Великобритании, Albin Michel и Éditions Denoël во Франции, Bastei Lübbe в Германии, Luitingh-Sijthoff в Нидерландах, Martínez Roca в Испании, Kadokawa в Японии, Frassinelli в Италии и Wydawnictwo в Польше. Она живёт в Новом Орлеане с мужем Кристофером — шеф-поваром и автором текстов о еде.
BR: Ваша последняя работа, Courtney Love: The Real Story, сильно отличается от предыдущих книг. Почему вы обратились к биографии и почему именно Кортни?
Поппи З. Брайт: Я бы солгала, если бы стала отрицать, что биография Кортни Лав — прежде всего коммерческий проект. В финансовом отношении она позволяет мне следующим проектом заняться практически чем угодно. Но я не выдержала бы ни исследования, ни тем более написания книги, если бы сама тема меня не завораживала. Кортни определённо очень интересный человек.
BR: Как прошло турне? Было ли среди публики заметно ваших прежних и преданных читателей, или в основном приходили люди, которых интересовала Кортни?
ПЗБ: Турне оказалось серией появлений в СМИ — американские телепрограммы вроде Geraldo Rivera, Inside Edition, CNN's Off the Bookshelf, множество интервью на радио и в прессе, — а не книжными автограф-сессиями. Поэтому поклонников я почти не видела и никаких забавных историй, которые обычно случаются на встречах, не накопилось. Зато у меня было немного свободного времени в Нью-Йорке и Сиэтле, и это было приятно. В одном сиэтлском баре я съела сорок восемь устриц.
BR: Из Кортни получился бы отличный персонаж одного из ваших романов, не находите? Хотя, если подумать, все симпатичные мальчики плясали бы под её дудку, она заставляла бы Зиллу надеть презерватив и переговорила бы даже Лаша Рембо — с ней вам было бы не справиться! Или я впадаю в стереотипы? Вы ведь с ней встречались.
ПЗБ: Я как раз не могу представить её в одном из своих романов, и это одна из главных причин, почему выбрала её героиней биографии: мне хотелось заставить себя исследовать очень сильный женский характер так, как я никогда прежде не делала в художественной прозе. Писателю полезно выходить за собственные привычные рамки, и для меня это действительно был серьёзный выход за них.
Некоторые впечатления, создаваемые СМИ, верны: Кортни действительно требовательна, громогласна и привлекательна для мужчин — хотя, думаю, не для большинства моих персонажей! Но за этим стоит сложная, многогранная личность, которую средства массовой информации не показывают, и именно её я пыталась передать в книге. Кортни очень уязвима — во многом из-за ужасного детства. Она прекрасно выражает мысли и невероятно много читает. Образ, созданный прессой, всегда меня занимал, но реальный человек впечатлил куда сильнее.
BR: Кортни читала биографию? Комментировала её?
ПЗБ: Она прочла ранний вариант и отнеслась неоднозначно — думаю, как любой человек, читающий подобную книгу о себе, — но не пыталась вмешиваться в процесс моей работы. После выхода книги я от неё ничего не слышала.
BR: Новый Орлеан и Французский квартал в «Потерянных душах» и «Изысканном трупе» изображены пышно и декадентски чувственно: заросшие дворики, тяжёлые кованые балконы, магазин чёрной магии при свечах, прокуренные клубы, а повсюду — зелёный шартрёз, гвоздичные сигареты, звуки джаза, Bauhaus и Nine Inch Nails. Опишите ваш собственный дом и какие-нибудь любимые детали обстановки. Кабинет по-прежнему освещён в основном рождественскими гирляндами?
ПЗБ: Дом построен в 1919 году. Он огромный, слегка обветшавший, в духе «Бульвара Сансет», забит книгами, компакт-дисками, искусством вуду и животными. Да, кабинет всё ещё освещён в основном рождественскими гирляндами, и пишу я по-прежнему главным образом ночью.
BR: На сегодняшний день «Потерянные души» — единственный ваш роман, переведённый на испанский. Перевод имени Nothing как Nada меня не смущает, но Ghost как Fantasma — э-э, нет, не работает. Ваши книги переведены на несколько языков. Беспокоит ли вас, какие вольности могли позволить переводчики?
ПЗБ: Если я не готова выучить десятки языков настолько хорошо, чтобы переводить себя самой, мало что могу с этим сделать. С некоторыми переводчиками я знакома. Мой французский переводчик Жан-Даниэль Брек написал рассказ для моей антологии Love in Vein — это было его первое художественное произведение на английском! Я стараюсь доверять людям и, сталкиваясь с чем-нибудь вроде Fantasma, не принимаю слишком близко к сердцу. Куда серьёзнее было то, что из немецкого перевода «Потерянных душ» выбросили огромные куски текста!
BR: А обложки? В США и за границей вы можете влиять на оформление? И, кстати, кто переименовал Swamp Foetus от Borderlands Press в Wormwood у Dell? Мне исходное название нравится больше.
ПЗБ: В Штатах влияние у меня довольно большое — не столько право предлагать, сколько право утверждать. За границей — нет, если только издатель не использует американскую обложку. Dell настояло, чтобы их издание Swamp Foetus в мягкой обложке называлось иначе, потому что слово «foetus», похоже, стало в Америке почти неприличным из-за борьбы вокруг репродуктивных прав.
BR: Алан Уорнер недавно закончил интервью с нами словами: «Издатели — кровососы на теле искусства, которых нужно поставить на место». В одном вашем раннем интервью я прочёл, что издатели «честнее большинства видов бизнеса». Вы по-прежнему так думаете?
ПЗБ: ХА!!! Скажем так: Поппи З. Брайт была примерно настолько же наивна, как большинство писателей, впервые подписавших книжный контракт.
BR: Раз уж речь об издателях: вы подписали с Dell контракт на три книги, но «Изысканного трупа» они испугались. Почему?
ПЗБ: Если говорить о книжных контрактах, это длинная и мерзкая история. В двух словах: мой редактор ушёл, книга осталась «сиротой», и, хотя я была самым продаваемым автором хоррор-линии Dell Abyss, «Изысканный труп» выкинули на том основании, что роман невозможно оправдать с моральной точки зрения. Его взяли Simon & Schuster, и в итоге я получила более выгодную сделку плюс довольно странную огласку.
BR: «Изысканный труп» отличался от предыдущих книг тем, что там практически нет персонажей, которым хочется сочувствовать. Уже одно это было довольно рискованно, разве нет?
ПЗБ: Я сочувствовала всем персонажам, кроме Трана, которого в такой же степени уничтожает собственная глупость, как Эндрю и Джей. Только после публикации я поняла, что большинство читателей будет болеть именно за Трана. Разве не очевидно, что я была влюблена в Эндрю? Всё зависит от точки зрения!
BR: Да, но Эндрю и Джей не вызывают того сочувствия, которое вызывают Стив и Призрак или Зак и Тревор, верно? Они интригуют и завораживают — само по себе достижение, — но между ними и читателем всё равно остаётся дистанция. В прежних романах вы так сильно умели заставить читателя сопереживать героям, что подобное отклонение кажется риском.
ПЗБ: Мне трудно судить со стороны. Ещё со времён «Потерянных душ» критики жалуются, что ни один мой персонаж не вызывает сочувствия, что при встрече с такими людьми они перешли бы на другую сторону улицы и так далее. Герои «Потерянных душ» и «Рисунков на крови» находятся где-то на общественной обочине, поэтому для «нормальных» людей они, естественно, будут казаться отталкивающими. Но от читателей этих книг я получала письма о том, насколько глубоко они отождествляли себя с героями, а от читателей «Изысканного трупа» подобных откликов почти не было. Значит, в ваших словах что-то есть.
Но я вообще не считаю персонажа, вызывающего сочувствие, особенно необходимым или достойным элементом художественной прозы, поэтому, вероятно, просто не заметила риска. Я получила лишь одно по-настоящему травмированное письмо от юной поклонницы: «Как вы могли написать такую злую, мерзкую книгу? Вы убили единственного героя, который мне нравился! Рыдания, стоны...» Ну что ж, жизнь сурова, детка. В мире есть мерзкие люди. Если вам нужно эскапистское чтение — выберите другого любимого автора.
Не хочу показаться жестокой по отношению к поклонникам. Их любовь и поддержка для меня очень важны. Но если бы я слушала некоторых из них, то штамповала бы продолжения «Потерянных душ». Если они настоящие поклонники, им придётся доверять мне, расти вместе со мной и не ждать, что я навсегда останусь там, где была в девятнадцать. И понимать: да, кое-что я действительно буду делать «только ради денег»!
BR: Один рецензент «Изысканного трупа» написал, что, несмотря на ритм повествования и эмоциональную силу, проза стремится «посвятить читателя в акты дегуманизации Комптона — „эстетику расчленения“ — и порока... в итоге предлагая ещё один багровый лист в литературе порнографии насилия». Хотите ответить?
ПЗБ: Единственный ответ, который приходит мне в голову: «Да. И что?» Мне нравится порнографическая литература, большое спасибо. Некоторые читатели сразу узнают моих персонажей и понимают, зачем они здесь; другие не поймут никогда, и я больше не трачу время на попытки убедить их, что они должны.
BR: В «Изысканном трупе» ведущий пиратского радио Лаш Рембо — ВИЧ-положительный и переполненный яростью — произносит несколько мощных тирад, особенно против «размноженцев». Мне эта ярость понравилась: в ней было что-то очищающее. Откуда взялся персонаж?
ПЗБ: У меня нет детей, и я их не хочу, и меня раздражает, когда из-за этого со мной обращаются как с какой-то ненормальной — словно без «материнского инстинкта» я неполноценна. Не считаю, что рождение детей должно быть вариантом по умолчанию. Если вы действительно их хотите и способны о них заботиться — прекрасно, но огромное количество людей заводит детей будто вообще без причины. Думаю, главным источником тирад Люка против «размноженцев» был мужчина, с которым я недолго встречалась, отец двух маленьких девочек. Более исковерканной ситуации для детей я в жизни не видела. Мать была бывшей порноактрисой; в доме постоянно ошивались люди из порноиндустрии, наркоманы и всякая дрянь. Говорили, что всю вторую беременность она хлестала дешёвое вино, и у младшей девочки были явные признаки алкогольного синдрома плода. Детей развлекали тем, что часами держали перед телевизором. Они были грязными — дом вонял. Денег не было. В холодильнике всегда находилось пиво, но не еда. Ходили слухи, что девочек сексуально насиловали. Меня нелегко шокировать, да и обычно я не слишком озабочена благополучием детишек, но это был кошмар. Почему этим людям вообще пришло в голову заводить детей? Не могу представить — разве что потому, что в нашем обществе «так положено», это вариант по умолчанию.
BR: Вы посвятили свой прекрасный сборник рассказов Swamp Foetus «Памяти Алкоголя / Моей давно утраченной любви». Правда ли, что вы внезапно перестали переносить алкоголь? Полностью ли воздерживаетесь — даже от крохотной рюмочки шартрёза? Как трезвость — или почти трезвость — повлияла на вашу работу? А как насчёт марихуаны и химии?
ПЗБ: Да, правда, и да, полностью. Особенно шартрёз. Добрые поклонники всё время хотят угостить меня стопкой, а я даже спустя столько лет едва выношу запах... фу! бр-р-р!!!
Я никогда особенно не писала, будучи в хлам пьяной, но хаотическая радость сильного опьянения, конечно, пропитывала мою прозу... и до сих пор пропитывает. Я не забыла, каково это; просто теперь мне это недоступно.
Меня всегда завораживало изменение тела, в том числе его химии, но из веществ, меняющих сознание, регулярно я теперь употребляю только марихуану и кофеин. Хотя экспериментировать всё ещё люблю. Недавно в Нью-Йорке попробовала метамфетамин и обнаружила, что он мне нравится гораздо больше, чем следовало бы.
BR: Вы придаёте крови и жестокости эстетическое измерение. Кроме того, говорите об «эстетике гниения». Осмелюсь предположить, что вы поклонница Питера Гринуэя? Какой роман Поппи З. Брайт вы прежде всего хотели бы увидеть в кино и кого хотели бы видеть актёрами и режиссёром?
ПЗБ: Я люблю «Повар, вор, его жена и её любовник», но «Книги Просперо» мне не понравились, несмотря на визуальную роскошь. Других его фильмов не видела. Вообще я не большой киноман. А что касается экранизаций моих книг — пусть просто дадут мне деньги и держатся от меня как можно дальше.
BR: Я прежде всего думал о фильме Гринуэя «Зед и два нуля», где два брата-зоолога становятся одержимы разложением — рекомендую! Он сразу пришёл мне в голову при чтении «Изысканного трупа». Откуда у вас вообще эта зачарованность эстетикой гниения?
ПЗБ: Звучит хорошо, посмотрю. Смерть и разложение интересуют меня столько, сколько себя помню. В пять лет я мечтала стать не писателем, а коронёром. Первый сон, который я вообще помню, был о том, как мои внутренности вываливаются наружу. Не знаю. Наверное, просто родилась с парой неправильно соединённых проводов в голове.
BR: В списке ваших любимых и повлиявших на вас писателей я вижу Денниса Купера — наряду с Фланнери О'Коннор, Уильямом Фолкнером, Рэем Брэдбери, Стивеном Кингом, Труменом Капоте, Уильямом Берроузом, Полом Теру и Кэти Коджа. А что насчёт других писателей «трансгрессивного» круга — Джека Уомака, Гэри Индианы, Кэти Акер? Читали ли вы Скотта Хайма? И кого особенно заметно нет в списке — Эдгара Аллана По и Джойс Кэрол Оутс?
ПЗБ: Индиану люблю, Уомака не читала, Акер решительно не люблю. Мы со Скоттом Хаймом состоим в списках рассылки друг друга, но его книги я всё ещё должна прочесть. Что до По — конечно, он на меня повлиял. Отец впервые прочитал мне «Ворона», когда мне было два или три года, и потом я прочла у По всё. Но когда хоррор-писатель называет По среди своих влияний, это звучит примерно как если бы художник назвал Рембрандта или Пикассо. Как такие фигуры могут на тебя не повлиять? А Оутс... Я пыталась её ценить, но просто не могу.
BR: Вы знали, что Джойс Кэрол Оутс писала примерно на ту же тему, что и «Изысканный труп», создав похожего на Дамера героя в романе «Зомби»? Читали её версию?
ПЗБ: Слышала о ней. Не читала. Хотелось бы, чтобы люди, которые жалуются, что сцена с полицейским в «Изысканном трупе» слишком напоминает реальную историю Дамера, хоть ненадолго попридирались к ней.
BR: Вы редактировали две антологии вампирской эротики — Love in Vein и Love in Vein II. Я читал, что третьей не будет, и мне жаль: они чёртовски весёлые. Однажды вы сказали: «Через некоторое время тематические антологии начинают отнимать у писателя необходимую иллюзию, что он Бог». Относится ли это и к редактору? Почему продолжения не будет?
ПЗБ: После «Потерянных душ» вампиры мне уже не нравились. Не в том смысле, что я считала, будто сказала о них последнее слово, — просто я сказала всё, что лично мне было нужно сказать. Идея эротических вампиров принадлежала HarperCollins, а я согласилась, потому что они давали возможность хорошо платить авторам за качественную прозу в то время, когда большинство рынков короткого хоррора почти умерло. Меня поражало, какие новые повороты находили писатели, — но не настолько, чтобы захотеть прочесть ещё двадцать вампирских рассказов. И это в идеальном мире, где мне присылают тексты только приглашённые мной авторы. В реальном мире ещё пятьдесят человек узнают об антологии и шлют свои эротические истории о вампирах, большинство из которых чудовищно плохи, но я обязана прочесть каждую — вдруг там спрятана драгоценность. Такое бывало. После этого я прониклась совершенно новым и глубоким сочувствием к редакторам, которые сами поощряют открытый приём рукописей.
BR: Вы проучились в Университете Северной Каролины два месяца, а затем бросили его ради профессионального писательства. Вы когда-нибудь ходили на курсы литературного мастерства? Что вообще думаете о подобных курсах и формальном обучении? Посоветовали бы новичку просто нырнуть и писать, как сделали вы?
ПЗБ: Я прошла несколько курсов, качество которых варьировалось от «хуже бесполезного» до превосходного. Лучшей оказалась программа для подростков: впервые в жизни я оказалась среди большой группы умных ровесников, которые не считали меня странной из-за желания писать. Думаю, главное достоинство таких занятий и групп в том, что они сводят писателей друг с другом.
BR: Вам всего тридцать, а за плечами уже много лет профессиональной писательской жизни. Каковы её плюсы и минусы, взлёты и падения?
ПЗБ: Плюсы и вершины: жить по собственному расписанию и собственным правилам; путешествовать; встречать других писателей и вообще интересных людей; никогда не чувствовать вины за то, что тратишь слишком много денег на книги. Минусы и падения: дедлайны, сталкеры, критики, экзистенциальное отчаяние и необходимость вечно слушать, как врач, адвокат или бухгалтер объясняют тебе, какую книгу они написали бы, будь у них время.
BR: Не мешает ли образ «Поппи З. Гот» настоящей Поппи З.?
ПЗБ: Для меня это загадка... Я знаю, что такая «персона» существует в головах людей, но это просто шутка. Я почти никуда не хожу. Я не выгляжу как гот, хотя некоторые мои друзья выглядят. На автограф-сессиях, интервью и так далее я не пытаюсь изображать «готическую персону». Всё это рождается в воображении читателей и начинает «мешать настоящей Поппи З.» только тогда, когда они оказываются достаточно грубы, чтобы выразить разочарование: я, видите ли, не соответствую их ожиданиям.
1998 год.