Poppy Z. Brite. "The Devil of Delery Street", 2004

Мэри Луиз Стаббс было тринадцать лет, когда в их семье начались несчастья. Все звали её Мелли, потому что четверо младших братьев и сестёр не могли — или когда-то не могли — выговорить её полное имя. Пятый ребёнок в семье, малыш Гэри, тогда ещё почти не говорил вовсе. Позже, когда тот странный и страшный год остался позади, мать, Мэри Роуз, не позволяла вспоминать о случившемся иначе как словами: «наши семейные несчастья». Именно так Мелли и запомнила то время.

Ей всегда казалось, что её настоящие воспоминания начинаются с дня похорон кузины Грейс. Грейс, младшая дочь сестры Мэри Роуз, Терезы, умерла от стремительной и особенно тяжёлой формы детского лейкоза. Теперь все наперебой делали вид, будто среди девятилетних девочек она была настоящей святой. Но Мелли, с беспощадной прямотой подростка, видела в этом одно лишь лицемерие. Грейс вовсе не была святой. Скорее наоборот — хитроватой девчонкой, которая любила украдкой щипать малышей, когда взрослые не смотрели. Мелли любила её, но не понимала, зачем теперь притворяться, будто она сидит на коленях у Пресвятой Девы Марии.

Семья Стаббсов сидела на своей обычной скамье в церкви Святых Петра и Павла — старом кирпичном храме в центре Нового Орлеана, пахнущем пылью и временем, — а Мелли изо всех сил старалась не заснуть. Обычно она не дремала даже во время обычной мессы, не говоря уже о похоронах, но прошлой ночью её не давал уснуть какой-то скребущий звук в стене спальни. Она собиралась попросить отца купить крысиные ловушки, однако стоило ей утром почистить зубы и расчесать свои длинные жёсткие тёмные волосы, как бессонная ночь тут же выветрилась из памяти. Как и большинство детей, она унаследовала от матери, в девичестве Бонано, тёмную сицилийскую внешность. Лишь Гэри, похоже, обещал вырасти светлокожим и светловолосым, как отец-ирландец. Но теперь сон всё-таки начал одолевать её. Младший брат, Маленький Элмер — следующий по возрасту после Мелли, — вытянул палец и ткнул её под рёбра.

— Отец Майк не настолько скучный, — прошептал он.

— Тсс…

Отец Майк был молод, с мягкими собачьими глазами и густой копной волнистых волос. Мелли была в него слегка влюблена. Не той влюблённостью, о которой думают как о мужчине — такие мысли о священнике были бы почти грехом, — а тихим, тёплым чувством, которое всякий раз отзывалось у неё где-то в груди, когда она его видела.

— Засыпаешь-то ты, а не я…

— Оба замолчите, — едва слышно произнёс с другой стороны отец.

Они сразу притихли. Элмер Стаббс был человеком мягким и незлобивым, но если Мэри Роуз заметит, что дети болтали во время заупокойной мессы, позже им обоим придётся несладко. К счастью, она сидела на самом краю скамьи, нервно скручивая в маленьких выразительных руках бумажный носовой платок. Для марта день выдался необычно тёплым, и время от времени она поднимала руку, чтобы промокнуть пот со лба, хотя всякий раз делала вид, будто всего лишь поправляет свою чёрную, как смоль, причёску-«улей». Как же Мелли ненавидела эту причёску!

— Мам, на дворе уже тысяча девятьсот семьдесят четвёртый, — не раз говорила она. — Пора бы её наконец распустить и нормально причесаться.

И Мэри Роуз неизменно отвечала:

— Ну уж нет, детка. Не хочу выглядеть хиппи.

Словно чуть более современная причёска могла в одночасье превратить маленькую итальянскую домохозяйку в курящую травку «девушку-цветок».

Мелли выпрямилась на церковной скамье, широко раскрыла глаза и понадеялась, что к сегодняшнему вечеру крыса переберётся куда-нибудь в более привлекательное место. Они жили в бедном районе — Лоуэр-Найнт-Уорд, — но их дом на Делери-стрит всегда был чистым. Мелли знала это наверняка, потому что значительная часть уборки лежала на ней. Во дворах некоторых соседей среди проржавевших мусорных баков и остовов старых машин валялись куриные кости, панцири речных раков и ещё бог знает какой хлам. Уж там-то крысе было бы куда легче найти себе пропитание.

Но её надежды не оправдались. Позже, уже дома, меняя Гэри подгузник в спальне наверху, которую он делил с четырёхлетней Розали, она снова услышала за стеной шорох, а затем несколько глухих ударов.

— Ну что ты там делаешь, мистер Крыса? — пробормотала она. — Новый дом себе строишь?

Гэри рассмеялся и, как всегда, показал ей свои чистые розовые ладошки. Он делал так всякий раз, когда при нём кто-нибудь разговаривал — неважно, обращались к нему или нет. Это был самый добродушный малыш из всех, кого Мелли когда-либо знала, и единственный из её братьев и сестёр, рядом с кем ей иногда приходило в голову, что однажды она тоже, возможно, захочет иметь детей. На макушке у него курчавился мягкий пушок сладко пахнущих волос, а глаза были тёплого орехово-карего цвета — цвета скорлупы пекана, — не такие чёрные, как у неё самой, где почти невозможно было различить радужку и зрачок. Мелли застегнула чистый подгузник английской булавкой, подняла малыша к себе на плечо и сказала:

— Ну что, поймаешь для меня эту старую крысу?

Гэри снова залился смехом.

Жизнь в большом старом доме, обшитом деревянными досками, текла своим чередом. После школы Маленький Элмер и Карл играли в американский футбол прямо на улице. Генри вместе с другими семилетками пропадал на полуразвалившейся детской площадке за углом. Мелли присматривала за Розали и малышом, пока Мэри Роуз ходила к мессе или готовила ужин. Дом пах чесноком и томатной подливой, мальчишками и кустами душистого османтуса, которые цвели по обе стороны крыльца каждый март. Почти весь остальной год они выглядели ничем не примечательно. Но каждую весну их аромат наполнял роскошью даже самые бедные уголки города.

Крыса исчезла недели на две, и Мелли решила, что отец всё-таки поставил ловушки. Но однажды ночью она вернулась. Снова заскреблась в стене над её кроватью. Теперь этот звук раздался глубокой ночью и уже совсем не казался смешным. До прошлого года Мелли делила комнату с Маленьким Элмером, но мать решила, что взрослеющей девочке нужно личное пространство, и переселила брата к младшим мальчишкам. Да и выросла Мелли за последний год заметно — почти на тринадцать сантиметров. Но спать одной ей не нравилось. Она никогда в жизни этого не делала и никак не могла привыкнуть к тому, как по ночам вокруг сгущаются тени, когда рядом, на соседней кровати, никто не дышит. Старый скрипучий дом перестал быть добрым другом её детства. Теперь это было чужое место. Место, которое словно хотело заманить её в ловушку. Что случится, если однажды ему это удастся? Мелли не знала. Но всякий раз, стоило ей об этом подумать, где-то глубоко внутри всё становилось ледяным от страха.

Она лежала без сна, прислушиваясь к крысе за стеной. Маленький Элмер давно перенёс все свои игрушки в комнату мальчиков. Свои же Мелли убрала на чердак, уверенная, что они ей больше никогда не понадобятся. Даже Трина — любимая кукла, жившая с ней почти с самого рождения, — теперь лежала там, запечатанная в плотный мусорный пакет, чтобы не запылилась. Комната казалась пугающе пустой. Если бы на стене вдруг появилась чья-нибудь тень, Мелли точно знала бы: ей просто неоткуда взяться.

Крыса заскреблась ещё громче. Мелли резко села на кровати, решив постучать в стену и прогнать её. Она ударила кулаком: раз, другой, третий. И крыса ответила — точно так же, три раза. Мелли отшатнулась. Она резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Ни одна крыса не могла издать такой звук. Три коротких, чётких, осознанных удара. Она медленно протянула к стене кулак. Замерла. И снова постучала. В ответ раздалась насмешливая дробь. Сначала — именно в том месте, которого коснулись её костяшки, потом — почти на два метра выше, потом — у самого правого угла комнаты, у левого, на потолке и наконец — под кроватью. Матрас вздрогнул. Мелли слетела с него, будто вовсе не касаясь пола, пересекла комнату одним прыжком и, пронзительно крича, вылетела в коридор.

На следующий день была суббота, и Мэри Роуз собиралась на Канал-стрит — присмотреть костюм для первого причастия Генри. Карл увязался за ней в надежде выпросить что-нибудь вкусное в булочной универмага D. H. Holmes. И тут Маленький Элмер неожиданно проявил ту редкую, почти инстинктивную заботу, которая была так свойственна мужчинам из семьи Стаббсов.

— Давай я присмотрю за Розали и Гэри, — сказал он Мелли. — А ты сходи с мамой по магазинам. Спорим, она купит тебе платье или ещё что-нибудь.

— Да не купит она мне никакого платья. Весеннюю одежду для школы мне уже купили, а ты сам знаешь — на следующей неделе платить за дом.

— Ну и что. Ты всё равно любишь по магазинам ходить. Иди. С малышами я справлюсь.

— Я не малыш! — возмутилась Розали, которая всё это время внимательно слушала.

— Поверю, когда подрастёшь и перестанешь говорить «неа», — усмехнулся Маленький Элмер, усаживая её к себе на колени. Потом снова посмотрел на сестру. — Иди, Мел.

Мелли прекрасно понимала, что брат добровольно отказался от субботнего футбола на улице только ради того, чтобы дать ей несколько часов подальше от дома, который прошлой ночью так её напугал. И она честно старалась получить удовольствие от прогулки. Канал-стрит кружила вокруг них шумным водоворотом. Автомобильные гудки, рекламные щиты, розовые и золотые неоновые вывески, пожилые дамы в своих лучших выходных нарядах, хиппи в потёртых, пёстрых одеждах, трое гибких молодых темнокожих парней с гребнями для афро, воткнутыми в огромные пышные причёски. Каждый вдох приносил сложную смесь запахов: выхлопные газы, жареные морепродукты, духи, а со стороны Французского квартала — ещё какой-то странный терпкий аромат, который Мелли приняла за запах горящей марихуаны. Она шла рядом с матерью и любовалась витринами больших универмагов. Когда Мэри Роуз неодобрительно цокнула языком, увидев, насколько короткими стали юбки, Мелли даже не стала спорить. За её спиной мальчишки скакали, показывая друг другу «рожки» пальцами и распевая:

— Takin' care of business… it's a crime… takin' care of business and workin' overtime!..

— Они не поют it's a crime, — сказала Мелли, которая проводила у радиоприёмника ничуть не меньше времени, чем братья.

— Да? — с вызовом переспросил Карл. — А что же тогда?

— По-моему… it's all mind.

— Да это вообще бессмыслица!

— Не имеет никакого смысла, — автоматически поправила его Мэри Роуз.

— Мам, но ты же сама всегда говоришь: «не имеет никакого смысла».

Это была старая семейная игра, и все трое детей хором договорили вместе с матерью:

— Делай, как я говорю, а не как я сама делаю.

Когда они поднимались на эскалаторе универмага Maison Blanche, Мелли наконец почувствовала себя достаточно спокойно, чтобы спросить:

— Мам…, а что вчера было у меня в комнате?

— Плохой сон, — твёрдо и без малейшего колебания ответила Мэри Роуз, словно заранее ждала этого вопроса. — Тебе просто приснился плохой сон.

— Но я ещё не спала. Я совсем не спала, мам. И это за стеной была вовсе не крыса.

— Завтра прочитаешь Акт покаяния, детка. И больше эта крыса тебя не побеспокоит.

— Акт покаяния?

Мелли не знала, какого ответа ожидала, но уж точно не такого.

— А зачем мне читать акт покаяния? Что я такого сделала?

— Ничего, Мелли. Совсем ничего.

Они как раз сошли с эскалатора. Мэри Роуз вдруг споткнулась, и Мелли успела подхватить её под руку. Только тогда она увидела, что мать по-настоящему испугана.

— Просто… на всякий случай, — тихо сказала Мэри Роуз.

Помолчала и повторила:

— Осторожность ещё никому не вредила.

В тот год день Святого Иосифа пришёлся на вторник, и Мелли разрешили не идти в школу, чтобы вместе с матерью объехать алтари, устроенные в его честь[42]. Сначала они побывали у алтаря в церкви Святого Альфонса, потом — в храме Богоматери Лурдской, затем зашли к одной пожилой женщине из своего района, устроившей маленький домашний алтарь, а последним был алтарь сестры Мэри Роуз — Терезы. В семьях Стаббсов и Бонано все знали, что Тереза богата. Шёпотом говорили, что её муж Пит зарабатывает больше десяти тысяч долларов в год. Они жили через границу прихода, в Шалметте, в одноэтажном кирпичном доме. Дом был меньше, чем у Стаббсов, зато гораздо новее. Никто не ожидал, что Тереза устроит алтарь так скоро после смерти дочери.

Но сама она говорила:

— Святой Иосиф помогал мне все эти годы, и теперь я не собираюсь отворачиваться от него.

— В этом году это важнее, чем когда-либо, — сказала она Мэри Роуз.

Мелли не совсем понимала, что Тереза имеет в виду, но заметила, что мать словно нашла утешение в этих словах.

Алтарь разместили под навесом для машины. Три длинных стола ломились от запечённой рыбы, фаршированных артишоков, анисового печенья, свечей с изображениями святых, большого золотого распятия и высокой статуи Святого Иосифа с младенцем Иисусом на руках. Статую оплели рождественской гирляндой, огоньки которой то загорались, то гасли, отчего вокруг головы святого возникал мерцающий нимб. Мэри Роуз опустила несколько долларов в широкий бокал для бренди, поставленный на алтарь для пожертвований, взяла из хрустальной вазы счастливый боб и положила себе на тарелку угощение.

— Спагетти будешь? — спросила она Мелли.

— Нет, мам. На самом деле очень хотелось. Но на время Великого поста Мелли поклялась сесть на диету. Она уже собиралась приготовить салат «Розовое совершенство» по карточке из программы Weight Watchers, хотя на фотографии он больше напоминал последствия страшной автомобильной аварии, украшенные веточкой петрушки. Вместо этого она пошла к другим детям — в основном двоюродным братьям, сёстрам и соседским ребятам, — которые собрались в боковом дворике послушать музыку.

Тереза хвасталась, что пригласила живую музыку. На деле это оказался аккордеонист и пожилой певец с микрофоном. Как и почти на любом итальянском празднике, они играли "Che La Luna". Дети взялись за руки и закружились в хоровод, а старик пел:

— «Мама, подойди скорее, посмотри, кто заглядывает ко мне в окно… Это сын булочника, и в руках у него канноли…»

Круг разомкнулся, впуская Мелли. Справа от неё оказалась двоюродная сестра Анджелина. Слева — незнакомый мальчик примерно её возраста с большими карими глазами и причёской, как у «Битлз». Вообще-то он немного походил на Пола Маккартни. Мелли очень надеялась, что ладонь у неё не вспотела, когда он взял её за руку.

— В середину! — крикнул певец.

Дети завизжали от смеха, подняли сцепленные руки и все разом бросились к центру круга. Музыка становилась всё быстрее, и танец — тоже. Захваченная этим весёлым безумием, Мелли крепче сжала ладонь мальчика. И ей почти показалось, что он ответил тем же. Под самыми рёбрами поднялось странное тёплое чувство — словно из неё медленно вытягивали тонкую нить электричества.

Женские крики за спиной она приняла за обычный праздничный шум. Поэтому не сразу поняла, что произошло. Что-то ударило её между лопаток, но не упало, а осталось висеть — тяжёлое и твёрдое. Сначала Мелли подумала, что это какое-то насекомое. Потом протянула руку назад. Нет: оно было гораздо больше даже самого огромного новоорлеанского таракана. Холодное, с четырьмя выступами и утолщением посередине. Распятие. На ощупь — совсем как то большое металлическое распятие, которое лежало на алтаре. Она не понимала, как оно держится у неё на спине. И не могла оторвать его.

— Снимите его! — закричала она.

Аккордеон взвизгнул вместе с микрофонным свистом, и музыка оборвалась. Дети поспешно отступили. Мальчик, похожий на Пола, торопливо вытер ладонь о брюки, словно очищаясь от её прикосновения. Мелли понимала, что, наверное, он сделал это машинально. Но от этого было только больнее.

— Пожалуйста… снимите его!

Через толпу детей уже пробиралась Мэри Роуз. Она резко развернула дочь лицом к себе и изо всех сил дёрнула распятие. Но оно словно приросло к спине Мелли. Будто где-то глубоко внутри неё — там, где должно было быть сердце, — скрывался невероятно мощный магнит.

— Мамочка… пожалуйста… — всхлипнула Мелли.

Мэри Роуз дёрнула ещё сильнее. Безрезультатно.

Тут появилась тётя Тереза. В руках у неё был маленький кувшинчик, стоявший на алтаре. На нём было написано: «СВЯТАЯ ВОДА».

Тереза перевернула кувшин, вылив святую воду на спину Мелли. Кто-то из детей нервно захихикал.

— Попробуй ещё раз, — сказала Тереза.

Мэри Роуз снова потянула. На этот раз фигурка Христа оторвалась и осталась у неё в руке. Но сам крест по-прежнему прилипал к спине Мелли. Несколько женщин в толпе поспешно перекрестились и стали торопливо искать в сумочках чётки.

Мелли вырвалась из рук матери. Выбежала из круга, со двора, за калитку. Никогда ещё в жизни она не чувствовала себя такой одинокой. Такой чужой. Она стояла посреди раскалённой солнцем улицы — маленькая девочка, по спине которой стекала широкая мокрая полоса от святой воды. А по ту сторону забора на неё молча смотрели не меньше тридцати человек. И вдруг тёплое электрическое чувство исчезло. Крест с громким стуком упал на асфальт.

Все молчали — кроме одной старушки, продолжавшей шептать молитву:

— Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою…

— Грейс?… — едва слышно прошептала Тереза. — Грейс?…

Мелли отвернулась от всех устремлённых на неё взглядов. По толпе прокатился тихий общий вздох. Сквозь тонкую нейлоновую блузку отчётливо проступал свежий багровый след в форме креста, словно отпечатанный прямо на её коже. О том, что было дальше, у Мелли сохранились лишь разрозненные обрывки воспоминаний.

Она помнила, как, захлёбываясь слезами, снова и снова повторяла:

— Простите меня, тётя Тереза… Простите…

Тереза стояла, держа в руках фигурку Христа и оставшийся без неё крест, растерянно переводя взгляд с одного на другое, словно не в силах понять, как они вообще могли существовать порознь.

Вокруг люди возбуждённо пересказывали друг другу случившееся:

— Ты видел, как он сам слетел с алтаря? Просто взмыл в воздух!

Саму дорогу домой Мелли совсем не помнила. Следующее, что она осознала, — она лежит в своей постели, в полусне, охваченная странной тошнотой, которая рождалась не в желудке, а где-то глубоко в груди. Она снова и снова почти проваливалась в сон. И снова и снова кровать резко вздрагивала в тот самый миг, когда сознание уже начинало меркнуть, грубо выдёргивая её обратно.

— Пожалуйста… дайте мне поспать… — простонала она.

И кто-то ответил.

— Выспишься, когда умрёшь, Мэри Луиза…

Голос был хриплый, гортанный. Так мог говорить тот, кто в последний раз произносил слова тысячу лет назад… Или не говорил никогда. Казалось, каждое слово рождалось не на выдохе, а на вдохе — словно говорящий задыхался. Это был самый страшный голос из всех, что Мелли доводилось слышать. Но неожиданно она почувствовала не столько страх, сколько злость. Если у этого существа есть голос, значит, у него есть и личность. А если есть личность, значит, ему вполне можно сказать, что нечего колотить по стенам её комнаты и заставлять святыни прилипать к её спине.

— Кто ты? — спросила она, садясь на кровати.

— Дьявол.

— Нет, неправда. Дьяволу нечего делать — пугать какую-то бедную девчонку с Делери-стрит. Кто ты на самом деле?

В ответ — тишина.

— Это ты, Грейс?

Снова ничего. Мелли почувствовала, что обидела его. И страх вернулся. Как она вообще осмелилась разговаривать с подобным существом? Пусть это и не сам Дьявол, но, возможно, кто-то из его прислужников. Даже если это всего лишь призрак… Она невольно усмехнулась собственной мысли — «всего лишь призрак». Нет. С такими вещами разговаривать нельзя.

Мелли тяжело вздохнула, достала из тумбочки чётки и начала читать розарий. Она успела дойти до второго десятка молитв, когда чётки вдруг вырвали у неё из рук и с силой разбросали по всей комнате.

Мэри Роуз уговорила отца Майка прийти и освятить дом. Он сразу дал понять, что это вовсе не экзорцизм. Что никакого обряда изгнания нечистой силы он проводить не станет, даже если она попросит. И вообще он совершенно не верит, будто в доме Стаббсов водятся призраки. Он делает это только для того, чтобы успокоить её… и, может быть, немного успокоить Мелли. Мелли сочла это смешным. На данный момент именно она была самым спокойным человеком в доме. И она вдруг обнаружила, что её тёплая девичья симпатия к отцу Майку бесследно исчезла.

Однажды родители решили, что она наверху, и она случайно услышала конец их разговора. Хотя Мелли знала, что её отец — необыкновенно хороший человек, простить ему один вопрос она так и не смогла.

— А тебе не кажется, — спросил он Мэри Роуз, — что она может всё это делать просто ради внимания?

— Нет, не кажется, — ответила мать. — В нашей семье и раньше случались странные вещи. Помнишь маленький столик, который моя мама держала возле дивана?

— Честно говоря, нет.

— Ну тот чёрный столик с итальянской росписью. Его ещё моя прабабушка вручную расписала в Сицилии. Господи, как же она ненавидела ругань и ссоры… По крайней мере, так рассказывала мама. Она умерла задолго до того, как бабушка привезла столик в Америку. Но стоило кому-нибудь в доме начать ругаться или кричать друг на друга, как этот столик поднимался в воздух и принимался их колотить!

— Мэри Роуз… Да ну.

— Клянусь именем моей покойной матери. Со мной самой такое бывало пару раз, когда я была совсем маленькой и закатывала истерики. До сих пор помню, как эта штука летела прямо мне в голову… Господи Иисусе! Только знаешь… когда столик тебя ударял, совсем не было больно. Он просто легонько тебя касался. Будто говорил: «Веди себя как следует».

— И что с ним потом стало?

— Наверное… всё просто прошло. Теперь столик стоит у Терезы. Ты же знаешь, что её дети порой такое вытворяли… Но за последние тридцать лет он ни разу не сдвинулся с места. По крайней мере, насколько мне известно.

— Ну… может, и с Мелли всё понемногу само сойдёт на нет.

Мэри Роуз тяжело вздохнула.

— Очень на это надеюсь. Ей тяжело… Да и мне тоже.

Младшим детям всё это совсем не доставляло хлопот. Наоборот. Они были в восторге.

Со временем они даже начали нарочно подзадоривать дух.

— Спорим, не сможешь поднять меня вместе со стулом! — говорил Генри, поджимая ноги в ожидании, что сейчас взлетит. Дух никогда этого не делал. Зато иногда наклонял стул так, что Генри кубарем летел на пол, а Розали и Гэри заходились беспомощным смехом.

— Нарисуй что-нибудь у меня в альбоме! — требовала Розали, оставляя раскрытый блокнот с лежащим сверху восковым мелком и крепко зажмуриваясь. Когда она открывала глаза, нередко обнаруживала целую страницу бессмысленных каракулей.

— Это малыш нарисовал, — сказала однажды Мелли, обходя рисунки с пылесосом.

— Ничего подобного! Он всё время сидел рядом со мной. Правда, Гэри?

— Тётя рисует, — серьёзно сказал Гэри.

— Чего? Ты хочешь сказать, ты её видишь? — оживился Генри. — Эх, Мелли, вот бы он мог рассказать, как она выглядит! Значит, это женщина?

— Замолчите! — вспылила Мелли. — Не разговаривайте с ней! Не просите её ничего делать! Просто оставьте её в покое! Вы не понимаете, что я из-за неё чувствую!

— Она вовсе не твоя, — зло бросил Генри.

— Нет, моя!

Мелли почти выкрикнула эти слова. Испуганное выражение на лице брата тут же заставило её пожалеть о своей вспышке. Но остановиться она уже не могла.

— Моя! Слышишь? Моя! Делайте что хотите… только отдайте мне… отдайте… Господи… я уже сама не знаю, что говорю!

Она выбежала из комнаты, оставив Генри подниматься с пола и выключать пылесос.

Маленький Элмер и Карл духа вовсе не любили. В тот год они старались как можно реже бывать дома, с головой уходя в свои мальчишеские дела. И всё же Мелли поражалась тому, к чему человек способен привыкнуть. Проснувшись ночью от царапанья и стука за стеной, она просто переворачивалась на другой бок и снова пыталась уснуть. Иногда этим всё и заканчивалось. А иногда по дому начинали летать самые разные вещи. По гостиной разбрасывало рулоны туалетной бумаги, детали пазлов, сосиски. Все цветочные горшки в доме вдруг оказывались перевёрнутыми вверх дном. Порой какой-нибудь предмет попадал и в неё. Но ей никогда не причиняли боли. И — после случая в день Святого Иосифа — больше уже никогда по-настоящему не унижали. Однажды она сидела на кухне и смотрела, как Мэри Роуз готовит лазанью. Возле холодильника вдруг что-то негромко хлопнуло. Яйцо поднялось в воздух. На столе никаких яиц не было. Значит, оно вылетело прямо из холодильника. Яйцо медленно поплыло к Мелли. Замерло у неё над головой. «Ну всё, — подумала она. — Сейчас разобьётся мне прямо о волосы». Но вместо этого яйцо легонько стукнуло её по лбу. Потом упало на старый выцветший линолеум и с громким шлёпком растеклось по нему ярким жёлто-белым пятном. Мелли спокойно поднялась за совком. Она расстроилась не больше, чем если бы на пол просто напрудила собака. Когда стало ясно, что никто не собирается причинять вред, невероятное почти превратилось в обыденность. Иногда Мелли думала, не связано ли это с тем, что она выросла католичкой. С тем, что с детства без всяких сомнений принимала существование святых, которые наблюдают за людьми, помогают им — а порой, возможно, и мешают. С тем, что считала само собой разумеющимся превращение облатки во плоть, а вина — в кровь. С тем, что молилась призраку. Впрочем, особенно долго она над этим не размышляла. Мелли вообще не была склонна к глубоким рассуждениям. Она просто не знала никакого другого способа жить, кроме как быть католичкой. И, читая вечерние молитвы, иногда добавляла несколько слов и за того духа — вдруг это всё-таки душа, томящаяся в чистилище.

После той ночи, когда он назвался Дьяволом, дух больше ни разу с ней не заговорил. Мелли иногда думала, что ему, наверное, стало неловко за своё громкое заявление. Или, может быть, за то, что он вызвал у неё такую сердитую реакцию. Совсем как переутомлённый ребёнок, который не понимает, что ведёт себя невыносимо, пока не перегнёт палку и мать наконец не прикрикнет на него. Ей никогда не казалось, будто дух сердится на неё. Теперь, оглядываясь назад, даже история с распятием, прилипшим к её спине, виделась ей всего лишь отчаянной попыткой привлечь её внимание. Зачем оно было нужно ему так сильно, Мелли не знала. Да и задумываться об этом ей совсем не хотелось.

Ночные стуки и удары становились всё реже. Сначала — дважды за неделю, потом — один раз, потом две, а то и три недели проходили в полной тишине. И даже когда всё повторялось, стук и летающие по дому предметы словно теряли силу. Будто то, что двигало ими, медленно иссякало. В альбоме Розали больше не появлялось новых каракулей. А Гэри, который теперь болтал без умолку, больше ни разу не упомянул о какой-то женщине.

Однажды ночью, лёжа в постели, Мелли почувствовала что-то странное. Где-то глубоко внутри. Сначала ей показалось, что у неё началось кровотечение. Но никакой влаги не было. Только ощущение, будто из неё медленно вытекает что-то тёплое. Она прижала ладонь к впадине под грудью. Кожа неприятно заколола, и Мелли поспешно убрала руку. Через несколько минут всё прошло. Её охватило удивительное чувство покоя. Словно очень долго она жила с какой-то болью, настолько к ней привыкнув, что перестала её замечать. И только когда боль исчезла, поняла, что всё это время носила её в себе.

После той ночи всё прекратилось. Не стало ни стуков, ни царапанья, ни вообще каких-либо странностей. Какое-то время в доме ещё сохранялось напряжение. Все словно ожидали нового нападения. Но ничего не происходило.

— А я скучаю по привидению, — сказал однажды вечером за ужином Генри.

Мэри Роуз резко повернулась к нему.

— В этом доме никогда не было никакого привидения, молодой человек! Ещё раз услышу такое — живо получишь ремнём!

У Генри так и отвисла челюсть, открыв всем не слишком приятное зрелище — наполовину пережёванную брачолу. «Бедный Генри, — подумала Мелли. — Наверное, это был самый удивительный год в его жизни. А мама теперь даже говорить о нём не позволит». Да и самой Мелли говорить об этом тоже не хотелось. Пусть Генри разбирается со своими воспоминаниями сам.

Прошёл ещё один год. Мелли подросла ещё на пару дюймов, но уже не так резко, как незадолго до начала всех этих странных событий. Постепенно она перестала бояться, что превратится в цирковое чудовище — Женщину-Великаншу. Наверное, просто унаследовала высокий рост от Элмера — и всё. Она вступила в школьный математический клуб, сходила на несколько свиданий, начала участвовать в молодёжной группе при церкви Святых Петра и Павла. Больше всего на свете ей хотелось быть самой обычной девочкой-подростком. Хотелось настолько сильно, что всякий раз, когда другие ребята принимали её как свою, ей казалось, будто она чувствует вкус этого счастья — сладкий, почти осязаемый. Они ведь ничего не знали. Не знали, что однажды распятие прилипло к её спине, словно она была сделана из железа. Не подозревали, что что-то — возможно, давно умершее — когда-то стучалось в стену её спальни.

Когда царапанье началось снова — такое тихое и крадущееся, что сначала его легко было принять за игру воображения, — Мелли на одно страшное мгновение подумала о том, чтобы просто пустить себе пулю в голову. Элмер не любил оружие. Но преступность в районе всё росла, и поэтому пистолет всё-таки лежал на верхней полке шкафа в их спальне. Мелли знала, где хранятся патроны. Но умирать она не хотела. И не собиралась позволить этой тупой, безмозглой твари подтолкнуть себя к этому. Она перевернулась на другой бок и снова уснула.

На следующее утро за завтраком солонка вдруг поднялась со стола и неторопливо поплыла через кухню. Лицо Генри просияло. Он уже открыл рот, собираясь что-то сказать. Но Мэри Роуз посмотрела на него. И он мгновенно захлопнул рот. Все остальные сделали вид, что ничего не произошло. Даже Гэри. В три года он уже необыкновенно тонко чувствовал настроение близких. Он ладил со всеми и ни за что не стал бы упоминать о летающей солонке, заметив, что остальные предпочитают её не замечать. Мелли видела, что Генри всё ещё ужасно хочется заговорить. Она тоже строго посмотрела на него. И он окончательно сник.

Потом ещё несколько раз раздался стук. Потом — снова царапанье. А потом всё стихло. И несколько дней дому словно было больно. Будто какое-то невидимое существо чувствовало себя отвергнутым. Потом исчезло и это ощущение. Осталась только привычная живая атмосфера большого дома, полного детей.

В прошлом году Мелли не пошла на праздник Святого Иосифа. Но теперь Гэри и Розали должны были стать ангелами в процессии тупа-тупа — обряде, во время которого Святое Семейство символически входит в дом, а затем его угощают блюдами с праздничного алтаря. Такое она пропустить не могла. Мелли расправила плечи, собралась с духом и вместе со всей семьёй отправилась к Терезе.

Кузина Анджелина играла Пресвятую Деву Марию. Едва они вошли во двор, Мелли увидела её возле алтаря: чуть полноватая девочка в белом платье, с нежно-голубым платком на голове и в своих неизменных очках с розовой оправой, из-за которых глаза казались немного похожими на кроличьи. Анджелина показала ей язык. Мелли в ответ сморщила нос и скосила глаза.

— А кто будет Святым Иосифом? — шёпотом спросила она Мэри Роуз.

— Тереза хотела, чтобы Пит сыграл, — так же тихо ответила мать, — но он сказал, что это будет какой-то инцест. Всё-таки Анджелина ему дочь. Поэтому нашли какого-то мальчика из соседей. Даже не знаю, как его зовут.

Пока она говорила, Мэри Роуз подталкивала своих маленьких ангелов вверх по подъездной дорожке к навесу. На Гэри и Розали были длинные белые одежды, картонные крылья за спиной и нимбы из серебристой мишуры. Со всех сторон вспыхивали фотоаппараты. Можно было подумать, что они идут по красной дорожке церемонии вручения «Оскара». Гэри выглядел немного испуганным. Розали — наоборот, ужасно довольной собой, словно всегда знала, что рождена для славы.

Подойдя ближе к алтарю, Мелли наконец увидела Святого Иосифа. Высокий худощавый парень в грубой коричневой одежде держал в руке кривоватый посох. Он повернулся, и она сразу узнала его: тот самый мальчик, который два года назад держал её за руку в хороводе. Тот самый, который был немного похож на Пола Маккартни. Тот самый, который видел её посреди улицы — плачущую, с отпечатком распятия на спине. Она уже собиралась отвести взгляд, но он улыбнулся ей — так тепло и искренне, что у неё всё затрепетало внутри.

— Ну как ты? — спросил он. — Я искал тебя в прошлом году, но тебя здесь не было.

— Я… Мне тогда нездоровилось.

— Ну, всё равно рад тебя видеть. Может, потом потанцуешь со мной?

— Конечно.

И прежде чем успела подумать, она вдруг выпалила:

— Только не в хороводе.

На мгновение он даже растерялся. Мелли сразу пожалела о сказанном. Но потом выражение его лица изменилось. Удивление смешалось с восхищением. Наверное, он просто не ожидал, что у неё хватит смелости самой заговорить об этом. Краем глаза Мелли заметила, что Анджелина наблюдает за ними с явной ревностью.

— Да… — сказал он наконец. — На твоём месте я бы тоже держался подальше от хоровода. А то в этом году, чего доброго, весь алтарь поднимется в воздух и треснет тебя по голове.

— Всё может быть, — улыбнулась Мелли.

Он направился к дому. За спиной Мелли послышался голос Мэри Роуз:

— Идите за мистером Джо. Скоро будете кушать.

— Я сама их отведу, — сказала Мелли.

Она взяла Гэри и Розали за руки, проводила их в дом, передала женщинам, которые руководили церемонией тупа-тупа, а потом пошла на кухню — узнать, не нужна ли помощь с угощением.

Тётя Тереза стояла у плиты, помешивая огромную кастрюлю томатной подливы. Увидев Мелли, она на мгновение замерла. В её глазах мелькнул страх. Или, может быть, просто глубокая печаль. Мелли вдруг подумала, что, наверное, зря всё-таки приехала. Но Тереза улыбнулась, раскрыла объятия и крепко прижала её к себе.

Позже, когда они с «Полом» — хотя на самом деле его звали Тони, просто первое впечатление оказалось слишком сильным, да и избавляться от него ей совсем не хотелось, — стояли возле алтаря, Мелли заметила то самое золотое распятие, которое когда-то прилипло к её спине. Она сразу его узнала. Между фигуркой Христа и крестом всё ещё виднелся большой комок засохшего клея. Поверх распятия была наброшены чётки из раскрашенных бобов фавы, а у основания лежали апельсины. Мелли медленно протянула руку. На миг замерла, потом осторожно коснулась распятия.

— Прощай, — едва слышно сказала она.

И с огромным облегчением поняла, что в ответ не прозвучало ни слова.

Перевод: Sansa