Получается, медицина — особенно зарождающаяся генетическая медицина — способна притормозить естественный отбор. Она либо поддерживает нашу жизнь, несмотря на груз мутаций, либо проводит искусственный отбор, отдавая предпочтение здоровым эмбрионам. Слабость естественного отбора в малых популяциях мы можем хотя бы отчасти компенсировать с помощью другого дара эволюции — нашего удивительного мозга.

И что же нам с нашим удивительным мозгом думать об этой новой картине человеческой природы? Наша ДНК по большей части — мусор, у нас высокий уровень мутаций и куча проблем с воспроизводством. Меняет ли это ваше представление о том, что значит быть человеком? Великий марш прогресса, о котором шла речь в первой главе, оказывается скорее самообманом, чем объективной реальностью. Но делает ли это человеческую жизнь менее или, наоборот, более ценной? Меняет ли это вообще ваш взгляд на человеческую природу?

Для меня это повод взглянуть на Homo sapiens без розовых очков. Миф о великом марше прогресса подпитывает наши фантазии о собственной исключительности — и любая отрезвляющая правда пойдет нам только на пользу. Разве мы венец природы, вершина эволюционного древа? Вовсе нет. Возможно, отрезвление поможет нам по-новому увидеть и другие виды, населяющие нашу планету.

К тому же, раз мы далеки от совершенства, сам факт нашего существования становится еще удивительнее. Огромное множество людей так и не прошли путь от оплодотворенной яйцеклетки до рождения. Многие другие умерли во младенчестве. Мы горстка везунчиков, которым удалось выжить и прочесть эти строки. Мы продолжаем жить — вопреки нашим убогим, нашпигованным мутациями геномам.

Но есть еще одна особенность многих организмов, включая человека, которая не перестает меня поражать. Это самый удивительный факт о нас: мы каким-то образом рождаемся молодыми. Звучит банально? Да, младенцы по определению появляются на свет в возрасте ноль лет. Но я имею в виду другое. Создавая ребенка, мы соединяем ДНК двух немолодых людей. Более того, яйцеклетки матери — ровесницы ей самой, они хранятся в законсервированном состоянии с момента ее рождения до зрелости. Как же получается, что два взрослых человека производят на свет младенца, который молод не только по паспорту, но и по жизненному потенциалу? Под жизненным потенциалом я понимаю ожидаемую продолжительность жизни. Вот мне сейчас 60, и, если бы у меня родился ребенок, он мог бы прожить 70 лет и больше, а мне осталось лишь несколько лет. Все мы рождаемся примерно с одинаковым запасом — те самые библейские 70 лет, плюс-минус. Счетчик жизни каким-то образом обнуляется, и каждый младенец начинает с чистого листа.

Но ведь могло быть иначе. Попробуйте культивировать наши клетки в лаборатории — они будут деградировать с каждым поколением. После 40–60 циклов деления они теряют способность делиться и гибнут. А вот половое размножение дарит удивительное обновление — и нам, и даже одноклеточным организмам. Мейоз каким-то загадочным образом стирает накопленный износ. Вообще развитие организмов — поразительный процесс. Меня до сих пор восхищает это величайшее из чудес: как одна оплодотворенная яйцеклетка превращается в новое, полное жизни существо. Да, мы не венец эволюции, но это не отменяет великолепия самой жизни со всеми ее несовершенствами.