Джейн Йолен Гвинвар

— Это доброе дело, — сказал ему Мерлин, — чтобы взять вам жену, ибо человеку ваших достоинств и вашего благородства не должно оставаться неженатым. Однако есть ли на свете такая, — спросил Мерлин, — что больше была бы вам по сердцу, нежели другие?

— Да, — ответил король Артур, — Мне по сердцу Гвиневера, дочь короля Лодегранса из страны Камилард, того самого, что хранит у себя в доме Круглый Стол, который получил он, как рассказывал мне ты, от моего отца Утера. Эта девица — достойнейшая и прекраснейшая из всех живущих на земле или по крайней мере из всех, кого смог я найти.

— «Смерть Артура»

Гвинвар ждала — белая, чистая, умащённая. Каждый день, с самого рождения, она ждала некоего урочного часа. Безгласные женщины, прислуживающие ей в подземных покоях, умащали маслом руки и ноги гвинвар, мыли и расчёсывали ей белые, словно кость, волосы. Под запретом были румяна, что испятнали бы её мертвенно-бледные щёки и мавританская чернь для подводки глаз. Белая, словно день её появления на свет, белая, словно пена бурного моря, белая, словно выросший в лесу ландыш, гвинвар ждала.

В основном жизнь её протекала на соломенном тюфяке, в полудрёме, свойственной ей по самой сути. Она плыла от одной дремоты к другой, миг за мигом, час за часом, день за днём, ничуть не представляя, что её ожидает. И не тревожась об этом. Гвинвар совсем не ощущала себя личностью и размышлять не научилась. Всё, что она умела — ожидать. В этом и состояла её обязанность, да, впрочем и вся жизнь.

Она родилась первенцем у жены угрюмого земледельца. В молчании вытащенная из промежутка материнских бёдер: белая, как кость, крохотные глазки крепко зажмурены от истязающего света, гвинвар плакала только днём — высоким, тонким, мяукающим рыданием. По ночам, когда солнце-палач не показывалось, гвинвар выглядела довольной: она ждала.

Поговаривают, что старый маг присутствовал при её рождении, но это не так. Он пришёл лишь спустя несколько недель или даже месяцев, покуда молва о рождении Белой кочевала из уст в уста, одолевая милю за милей. Сперва вместо самого мага явились его посланцы, как на любую диковинную весть. Они приходили к двухголовым телятам, чешуйчатым младенцам и близнецам, делившим одно бедро и сердце на двоих. Когда посланцы прослышали про Белую, то посетили и её.

Она ждала их, как ждала всего прочего.

Уверившись, что россказни вполне правдивы, посланцы сообщили об этом в каменный замок. Затем явился и сам Старец, собственной персоной, окутанный своей славой и мрачно-роскошным облачением.

Чтобы войти в домишко, ему пришлось пригнуться, ибо возраст не убавил приметного роста, из-за которого уже он когда-то вызвал интерес у Древнейших, обитающих в тенях Круга Камней. Он клонился и сгибался, пока не сложился почти что пополам и всё-таки ударился головой о притолоку.

«Вот диво», — разошлась молва. «Дверь омыта кровью». Это было не диво, но всего лишь неумение рассуждать, а кровь — просто струйка, там, где лопнула кожа. Но слова были произнесены. Что-то промолвил и Старец, на языке, куда древнее его самого и вдвойне могущественнее. Но этого слухи не описывали, ибо кто, кроме последователей древнейшего пути, понимает такую речь?

Стоя там и разглядывая похныкивающего белого младенца, что дремал у мерцающего пламени, Старец кивал и поглаживал жидкую бороду. Так рассказывают и я часто видел, как он размышляет подобным образом, поэтому, очень может быть, именно это и происходило.

Затем Старец вытянул руку — пятипалый пергаментно-бледный магический жезл, что заставлял исчезать шарики, карты и шёлковые стяги. Он вытянул руку и притронулся к ребёнку. Тот вздрогнул и в первый раз пробудился полностью, уставившись водянистыми розовыми глазками на что-то дальше руки, но ближе лица пришельца.

«Так», — пробубнил Старец в нос. «Так». Он всегда неохотно расточал слова. Но хватило и этого.

Земледелец охотно избавился от младенца, благодарный, что это чудовище забирают от его очага. Сыновья помогали бы возделывать землю. Дочерям же радуется лишь знать. Они служат ставками на торгах, ведущихся за рубежи замковых владений. Но эта девочка недостаточно походила на человека, чтобы просто стряпать, прибирать и подтирать зады своим сестрёнкам и братишкам, когда они появятся. Не удержи земледельца повитуха, тот прикончил бы это лунное отродье, только появившееся на свет из утробы юной жены. Он уступил дитя за одну-единственную золотую монету и думал, что выгадал в этой сделке.

И освятил ли тогда Старец эту мену словами, прочистив горло? Произнёс ли он пророчество, провозгласил ли знамение? Если жена земледельца питала надежды на подобное отпущение вины, то быстро с ними рассталась. Платой была монета и единственный слог.

«Так», — произнёс Старец. Вот так и было.

На обратном пути Старец нёс гвинвар на руках, милю за милей. «На своих руках», — говорится в волшебных сказках, будто это что-то невероятное — нести крошечного, неразумного младенца. Но задумайтесь. Доверил бы он её кому-то другому, пройдя за ней через столько лет и миль? Отдал бы он её в менее ловкие руки, когда его собственные всё ещё могли вытаскивать из рукавов сырые яйца в целости и невредимости?

Рассказывают, что за Старцем следовала его свита: грандиозная процессия священников и провидцев. Но, я думаю, он шёл один, притом по ночам. Под палящим светом девочка оказалась бы чересчур шумной ношей; на солнце она вопила и визжала. От луны же всегда делалась тише. Вдобавок, Старец хотел представить её неожиданно, держа при себе до конца пути. Разве не записано, что гвинвар возвеличится и свяжет королевство воедино?

Как поведали оленьи потроха и кровавые остатки вороньего пиршества: Высокий, будь он благословен, пройдёт по всему королевству, дабы её отыскать. Чудеса творятся руками подобных ему, а пророчества можно просто измыслить.

А затем и сам Старец пожелал в них увериться. Он принялся размышлять, что же такое несёт обратно, о крохотном беловолосом диве, неестественном с виду. Ведь, если уж Старец и был кем-то, то искусником в планах. Родись он лучшим образом, мог бы стать великим королём. Вот так, окутанный плащом ночи, укрывая девочку от вредного света, иссушавшего её крошечные силы и сплетая замыслы — постоянно сплетая замыслы — Старец шёл по стране.

Разумеется, днём его нельзя было принять за кого-то иного. Рост выдавал мага. Одежды не прятали. На маску ещё и показывали пальцами. Но вот ночами он выглядел всего лишь длинной тенью в мире протянувшихся теней.

Я не видал его в то время, но знаю всё. Я, как ворона, роюсь в историях выклёвывая зёрна истины. И пусть утверждают, что он примчался домой на вихре, но в тот сезон часто случались бури. Их было не меньше, чем в другие годы. Просто у легенд скверная память, а у надежды ещё хуже.

Старец возвратился домой с кашлем, от которого содрогалось всё его тощее длинное тело и без глаза, выбитого веткой. Чёрная повязка, которую он с тех пор носил, порождала другие истории. Говорили, что, когда он в первый раз взглянул на неё, на гвинвар, то окривел на один глаз. Но я узнал от ходившего за ним лекаря, что на щеке у мага появился огромный шрам, а вокруг глаза ещё оставались занозы.

А что же сказал об этой ране сам Старец?

«Вычисти это», — промолвил он. И прибавил: «Вот!» На историю тут не набралось бы. Вот почему ему приписывали слова силы.

Старец выстроил под землёй огромное убежище для девочки, дабы её не тревожил свет. Покой за покоем, заполненные всяческим скарбом, потребным принцессе, но ничего, что могло бы занять ребёнка. Разве понимал маг, что интересно таким малюткам? По слухам, Старец никогда не был младенцем. Это лишь отчасти неправда. Его вырастили сами Древнейшие. Ребёнком в свой срок он был, но лишённым детства. Оттого-то Старец так нетерпеливо ожидал, когда вырастет гвинвар. Он желал увидеть, как распускается этот белый инородный цветок, единственное его дитя.

Однако гвинвар оказалась нетороплива. Неспешно садилась, неспешно ползала, неспешно ела. Она, смахивающая на огромного белого слизняка, до сих пор не выучилась ни говорить по-человечески, ни сдерживать чрево. Под одеяниями её оборачивали пелёнками, дабы она не замаралась, хотя кто увидел бы это сквозь шёлк? Гвинвар прибавляла в размерах, но не спешила взрослеть — вещь и естественная, и неестественная. Так что в одиночестве её не оставляли.

Поэтому Старцу пришлось пересмотреть замыслы. И вот что он надумал. Маг велел каждый день избивать гвинвар, но не чрезмерно. По знаку Старец появлялся в подземных покоях и останавливал расправу. Раз за разом он входил туда перед мгновением, когда пролилась бы кровь. Затем прогонял истязателей, грозя им жуткими карами. Прошло не так много времени, а гвинвар уже смотрела на одного лишь Старца. В ожидании его прихода она обращала к дверям белое, как береста, лицо, водянистые глаза блестели. Слишком большая голова на хлипкой шее словно бы жаждала услышать его речь, хотя, как достаточно скоро выяснилось, гвинвар к тому же была и глуха.

Сумей Старец отыскать другую, такой же белизны, то, возможно, избавился бы от этой. Возможно. Но любовь принимает и более необычный облик. И лишь он один разговаривал с ней на языке бесхитростных жестов и знаков пальцами. Когда гвинвар ступила на порог женственности, беседовать эти двое стали куда реже. Такие встречи приносили хоть какое-то отдохновение от государственных дел, магических занятий и мучительных размышлений об истории.

Когда же маг по нескольку дней, а то и недель, не посещал её, гвинвар часто впадала в полудрёму. Если её кормили, она ела, а, когда поднимали с ложа, то выходила по ночам. Женщины-прислужницы принуждали гвинвар упражняться, будто какого-то редкостного полудикого зверя, но ухаживали за ней на совесть. Они догадывались, что произойдёт в ином случае.

О чём они не догадывались — что в любом случае обречены. Воспитание гвинвар Старец хранил в тайне. Лишь одна женщина, которая сбежала с любовником, рассказала про истинное положение дел. Её никто не верил, даже ухажёр, да и тот вскоре был убит в потасовке, а вместе с ним и беглянка.

Но поверил я. Мне следовало верить тому, что никак не могло оказаться истиной, принимать факты за фантазии, а изысканные фантазии — за факты.

Переменился замысел, но предсказание — нет.

Этот стишок знали все, его напевали и в чертогах властителей, и на грязных сельских тропках. Но ни мужчина, ни женщина, ни дитя не желали такого: чтобы королевство объединилось, а его язвы очистились. Законность похожа на круглый пиршественный стол — она идёт по кругу и никто не должен сидеть выше или ниже соседа. Маг ждал, пока у гвинвар появятся первые знаки женственности. А Белая ждала, пока появится обещанный ей тёмный принц — свет и тьма, две стороны одной монеты. Она принадлежала к древнему племени, он — к новому. Она держалась старой веры, он — новой. Он, как человек действия, внимал новым советникам, новым богам. У неё, действий не знающей, был лишь один советник, один бог. Об этом и говорило предсказание: старое и новое сочетаются воедино. Как же ещё можно объединить королевство?

Удалось ли магу объяснить ей это просто на пальцах? И поняла ли она? Мне известно лишь, что гвинвар ждала именно этого дня, ждала терпеливо, как сновидец и упорно, как камень. Ибо она и была такой — белый окатыш в стремительном потоке, сам недвижимый, но направляющий текущую воду другим путём.

Мне известно начало этой истории, но окончание ещё неведомо. Быть может, на сей раз от мудрости Древнейших не выйдет проку. Из ничего может получиться лишь ничего. Подобные диковины часто оказываются бесплодными. О Белых и прежде ходила молва. Иногда они рождаются и у животных. Но обычно хилые, умирающие во младенчестве или неспособные к зачатию. Королева без отпрысков — это жутко. Противоестественно.

И всё это замыслил маг, кроме только тёмного принца. Он — юный король-медведь и, по-моему, его не так-то просто уластить рукотворными чудесами. Жажду новых земель и женщин, и нужду в наследнике нельзя утолить белёсым и бесплодным подношением мага. Боюсь, королю потребуется нечто поживее.

А я? Я никто, просто пою песни и рассказываю сказки. Но остерегайтесь меня, ибо я переиначиваю минувшее и нарекаю это истиной. Заученная история — унылую, сухую и невыносимая — остаётся всем прочим. Возможно ли сказать, от каких повествований душа воспаряет выше — о том, что есть или том, что могло быть? Случился ли потоп на самом деле или у Ноя нашёлся отменный сказитель? Не знаю. Мне хватает и своих песен.

Но погодите. Мой черёд выходить на сцену. Взгляните. Я выступаю на середину зала, где дольше будут звучать отголоски песни. Простираю руки к юному королю, к старому магу, к закутанной в шелка гвинвар, которая ожидает, как ожидают и все прочие. Склоняю голову, но возвышаю голос.

«Услышьте», — произношу я, и тон мой вкрадчив и негромок. «Услышьте же, лорды и леди, как я спою о грядущих днях. Спою о времени, когда королевство станет единым. И песнь эту я назову балладой о тёмном короле Артосе и пресветлой Гвиневре».

перевод — Sebastian