Глава 14

Воспаление — это жар. Жар, который прожигает тело изнутри, как ярость прожигает душу. Сейчас передо мной сидит Валентина Степановна, восемьдесят лет. Её колени — это булыжники, обёрнутые истончённой, лоснящейся от втираний кожей. Каждое движение даётся ей со стоном. Но сегодня она пришла не только из-за боли.

— Доченька, — хрипит она, хватая мою руку узловатыми пальцами. — Мне сказали… что вас тут обижают. Та молодая, яркая… а ваш муженёк. Это правда?

Выцветшие от возраста глаза полны такой искренней тревоги, что комок встаёт в горле. Даже здесь, в моём последнем убежище — у кабинета врача — уже обсуждают слухи. Больница — это большой, злой улей, и жужжания не избежать.

— Валентина Степановна, давайте о вас, — мягко уклоняюсь от ответа, нажимая на тонометр. Давление зашкаливает. И не только из-за подагры. — Вы очень переживаете. Это усугубляет ваши симптомы. Вам нужно спокойствие.

— Какое уж тут спокойствие, — машет она рукой, — когда несправедливость творят. Я старая, и всё вижу. Вам надо бороться, голубушка. Не сдаваться!

Её простые и прямые слова, будто вливают в мой стержень сталь. Женщина, которая сама едва ходит, думает о моей борьбе. Я делаю ей обезболивающий укол, выписываю направления на новые анализы, чтобы скорректировать терапию. Руки работают на автомате, профессионализм — моя броня. Но внутри я готовлюсь к другому бою.

После приёма, выходя из больницы через служебный вход, замечаю дорогую иномарку с тонированными стёклами и дядю Виктории, Виталия Аркадьевича. Он стоит, прислонившись к машине, в дорогом пальто. Его присутствие здесь, в этом месте, — акт демонстративной силы. Он не ждёт, а является.

— Елена Андреевна, — окликает меня низким, бархатным голосом. — Пять минут вашего времени. В моей машине. Поговорим о вашем будущем. И о будущем одного хирурга по фамилии Марков. Думаю, вам будет интересно.

Он открывает заднюю дверь. Внутри — кожаный салон, полумрак. Ловушка. Войти туда — значит признать его власть, его правила игры. Я замираю. Страх, холодный и липкий, подползает к горлу. Этот человек может многое. Посодействовать увольнению. Запустить проверку на Павла, начать давить.

Разглядываю внимательно его лицо, замечаю маску непоколебимой уверенности, и вижу за ней то же, что и у Виктории, — презрение. Презрение к тем, кто слабее, кто не в системе. И этот взгляд выжигает страх дотла. Остаётся ярость.

— Нет, — говорю, глядя ему прямо в глаза. — Разговор, если он вам необходим, может быть исключительно официальным. В присутствии свидетелей. И на нейтральной территории. Ваш автомобиль — не нейтральная территория, Виталий Аркадьевич.

Его брови чуть приподнимаются. Он не ожидал отказа.

— Вы не понимаете, с кем разговариваете, девочка.

— Прекрасно понимаю. С человеком, который использует служебное положение для защиты плагиата и семейной репутации. И я не девочка. Я — врач Кравченко. И сейчас мы все вместе пойдём в кабинет к главному врачу. Если у вас есть что сказать — скажете при всех.

Я поворачиваюсь и иду обратно в больницу, не оглядываясь. Сердце колотится, но шаг твёрд. Через минуту на моём телефоне горит экран: сообщение от Павла. «Где ты? Он здесь. Идёт к главному. Будь готова». Я печатаю: «Иду. Встретимся там».

Кабинет главного врача похож на каюту капитана тонущего корабля. Иван Васильевич сидит за столом. Серое, усталое лицо. В кабинете Виктория, выглядящая как раскалённая струна, готовая лопнуть. И Сергей, стоящий у окна. Он даже не смотрит в мою сторону.

Я вхожу. За мной, буквально через минуту, вваливается Павел. Он занимает позицию у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд — скальпель.

Не успевает Иван Васильевич открыть рот, как дверь снова открывается. Входит Виталий Аркадьевич. Без приглашения. Он вальяжно разваливается в свободном кресле.

— Ну что, коллеги, — начинает главный врач, нервно постукивая карандашом. — Ситуация приобретает нездоровый характер. Предзащита, вопросы… Нужно искать компромисс.

— Какой может быть компромисс с человеком, ведущим целенаправленную травлю?! — срывается Виктория. В визгливом голосе ярость. Она вскакивает с места, делает шаг в мою сторону. — Она публично унизила меня! Опозорила перед всем руководством! Она не могла простить, что её устаревшие методы никому не нужны, а мой доклад получил признание! Это саботаж! И это — месть несостоявшейся жены!

Её слова летят, как осколки стекла. Сергей наконец поворачивается.

— Лена, прекрати этот кошмар! — в грубом голосе паника. Он видит, что игра идёт не по их сценарию. — Ты не понимаешь, что разрушаешь не только карьеру Вики, но и репутацию всей больницы?! Из-за своих обид… своих больных фантазий…

Перебиваю:

— Каких фантазий, Сергей? — мой голос, после её визга, звучит очень тихо и от это напрягает его ещё больше. — О том, что ты забрал мои файлы? Или, что ты передал их любовнице, чтобы «помочь выстрелить»? Или фантазий о том, что вы вдвоём обсуждали, как использовать мои старые наработки для её «революционного» доклада?

В кабинете повисает гробовая тишина. Сергей бледнеет. Виктория замирает с открытым ртом. Даже депутат перестаёт изучать свои ногти.

— Это клевета! — выдыхает Сергей.

— У меня есть запись, Сергей. Твоего голоса. Где ты всё это рассказываешь за ужином. Хочешь, включу? Прямо сейчас.

Я делаю движение руки к карману. Он отшатывается, словно от удара. Глаза выдают животный ужас. Мерзавец не думал, что я решусь его выдать.

— Что за дикость?! — вскипает Виктория, но уже не настолько уверено. — Вы записываете частные разговоры?! Это незаконно!

— Это доказательство хищения интеллектуальной собственности и соучастия в плагиате, — спокойно парирует Павел с места у стены. Все взгляды обращаются к нему. — А вопросы, которые задала Елена Андреевна, были строго профессиональными. Если доктор Федосова не может ответить по существу собственного доклада, о каком научном прорыве может идти речь? Разве что о хорошо срежиссированном спектакле?

— Павел Викторович, вы явно принимаете не ту сторону! — шипит Виктория.

— Я принимаю сторону доказательной медицины и профессиональной этики, — отвечает он, не моргнув глазом. — И мне, как члену оргкомитета конгресса, интересно, на какой доказательной базе основан доклад, который мы собираемся презентовать городу. Пока что, кроме красивых слов и украденных схем, я ничего не вижу.

Чувствую на себе ненавистный взгляд Вики. На расстояние ощущаю душащую её злость. Ещё одно разочарование для воровки. Поддержка Павлом её идей оказалась фикцией.