Операция подошла к концу. Шунт был успешно наложен, сердечная сумка зашита, осталось только ушить все остальное. Шестичасовый марафон приближался к концу. Вдруг тяжелая тупая давящая тяжесть в груди сменилась вспышкой боли в груди такой силы, как будто туда с размаху загнали раскаленный лом.

«Трансмуральный… переднебоковой…»— привычно, на чистом автомате успел выставить себе диагноз Борис Борисович, по кличке «Сыч», падая спиной на кафельный пол родной операционной. Под потолком испуганно пищал монитор, кричала операционная сестра, но звуки стремительно гасли, уступая место абсолютной, глухой темноте.

Последней мыслью пятидесятипятилетнего профессора кардиохирурга было обидное:«Шунт… Я же только что закончил шунтирование. Мальчишка на столе жить будет. А я — всё…»

Темнота отступала неохотно. Она расползалась липким, удушливым туманом, оставляя после себя дикий, промозглый холод.

Борис Борисович попытался вздохнуть, но грудная клетка отозвалась такой тяжестью, словно на нее положили мешок с песком. В нос ударил густой, убойный коктейль запахов: прокисший сивушный перегар, дешевый махорочный дым, сырость подвала и… формалин с карболкой. Последние два запаха были слишком знакомы, чтобы их перепутать.

Он резко открыл глаза. Перед взором всё плыло. Потолок — низкий, сводчатый, выбеленный известью, которая местами облупилась до серого кирпича. Никаких люминесцентных ламп. Вообще никаких ламп. Под потолком он увидел, что-то наподобие колеса, висящего на веревке под блоком, на котором торчали огрызки свечей.

Подвесное деревянное или кованое колесо для свечей — это прообраз современной люстры, который в Средние века назывался паникадилом (в замках и храмах) или хоросом (в византийской и славянской традициях церковной архитектуры). В замках, тавернах и богатых домах для этого часто использовали обычное деревянное колесо от телеги, — откуда-то вспомнил он, рассматривая чудное устройство. Его основой был тяжелый деревянный обод со спицами похожий на массивный металлический обруч. Круглая форма обеспечивала максимально равномерное рассеивание света по всему помещению. По всему периметру обода сверху крепились металлические штыри (пики), на которые насаживались толстые сальные или восковые свечи. Позже их заменили кованые чашечки-подсвечники, удерживающие свечу. Но сюда эти чашечки так и не добрались.

Колесо было горизонтально подвешено четырьмя прочными железными цепями, которые сходились в одной верхней точке. От этой точки шла веревка перекинутая через колесо блока подвешенного в свою очередь к вбитому в потолок ржавому крюку.

Чтобы зажечь, потушить или заменить свечи, тяжелую конструкцию, колесо опускали до уровня человеческого роста, обслуживали и снова поднимали под потолок. Горящие свечи сильно капали. Из-за дороговизны пчелиного воска часто жгли дешевое сало, которое неприятно пахло и сильно текло. Чтобы растопленный жир не падал на головы гостей или дорогую мебель, под колесом иногда натягивали защитные экраны, либо под каждой свечой крепилась глубокая тарелочка-улавливатель. Что-то подобное было и на этой импровизированной люстре. Но ни одна свеча не горела.

Свет падал из окон под самым потолком — узкие, грязные, сквозь них едва пробивался тусклый яркий дневной солнечный свет.

Борис Борисович попытался пошевелиться. Лопатки и поясницу обожгло ледяным холодом. Он лежал абсолютно голым. Под ним был не мягкий матрас реанимационной койки, а жесткий, бугристый лист металла.

Раздался мерный, раздражающий звук:кап… кап… кап…

Хирург повернул голову набок. Ухо коснулось холодного металла. Прямо у его плеча в жестяной обшивке стола была выдолблена грубая канавка, уходящая к сливному отверстию.

С соседнего стола, вниз, в стоявшее на полу ржавое ведро, лениво капала темная жидкость.

«Морг, — равнодушно констатировал мозг. — Я в морге. Коллеги не спасли. Перевезли в судебку… Но почему здесь так грязно? Что это за убожество и отстойное место? Ни кафеля, ни каталок. Нет, это не наша судебка!»

Борис Борисович поднял руку, намереваясь потереть виски, и замер, уставившись на собственные пальцы.

Это были не его руки.

Его пальцы — узкие, с тонкими, идеально подстриженными ногтями, со следами многолетнего мытья рук щеткой перед операциями и характерной мозолью на указательном пальце от шариковой ручки, и утолщениями суставов от начинающегося артрита, и темными возрастными пигментными пятнами — исчезли. Вместо них перед глазами покачивалась кисть молодого мужчины. Кожа была бледной, в синих прожилках, ссадины на костяшках пальцев покрылись грязными кровяными корками. Под ногтями чернела въевшаяся грязь. Не ныли изношенные суставы и позвоночник.

— Что за чертовщина… — хрипло выдохнул он.

Голос тоже был чужим — не его привычный баритон, а сорванный, юношеский тенор. При попытке сесть голову пронзила такая дикая боль, будто в затылок вбили гвоздь. Борис Борисович зашипел, схватился за голову и нащупал сзади, чуть выше шеи, огромную, горячую гематому.

И в этот момент ментальную плотину прорвало. В сознание хирурга, ломая барьеры здравого смысла, хлынул чужой, полноводный поток воспоминаний.

Иван Петрович Зубов. Разночинец. Двадцать шесть лет. С отличием окончил медицинский факультет Императорского Московского университета, но без связей, денег и за какое-то мутное дело, был сослан земским лекарем в захолустный Павловск Тверской губернии. Нищая больница на двенадцать коек, симпатичная кастелянша-медсестра Дуняша, столичная стерва-магичка княжна Алина, вечно пьяный фельдшер Митрич и сторож Лукич, высокомерные чинуши из Управы… И маги. Ненавистные, зажравшиеся маги-целители из Коллегии, которые лечили местную аристократию «небесным эфиром», брезгливо именуя Зубова «мясником» и «коновалом» за его попытки использовать научную медицину. Ну как, научную медицину. На уровне средневековья из Вселенной Бориса Борисовича. Да и зачем научная медицина, если есть магия.

По каким-то причинам магия на простолюдинов не действовала. Она действовала только на аристократов. А раз так, чего простую медицину развивать? Не сиволапых же мужиков ею пользовать!

Вчера был четверг. Жалованье снова задерживали на два месяца. Зубов с горя пришел в кабак «Три свиньи», швырнул на стойку последние копейки, потребовал водки. Потом — слово за слово с местным ломовым извозчиком из-за разбитого стакана. Драка на заднем дворе. Темнота. Сильный удар кастетом в затылок…

Борис Борисович сел на ледяной, обитом потемневшим цинком стол, тяжело дыша. Чужая жизнь укладывалась в его голове, как файлы на жесткий диск. Но с пробелами. Почему его сослали в эту дыру? За что? Он вспомнил какого-то жандармского капитана, который тряс перед его носом кулаком и что-то кричал ему в лицо. С этим придется еще разбираться.

— Значит, Зубов погиб от субдуральной гематомы, — вслух произнес хирург, разглядывая свои новые грязные колени. — А я умер от инфаркта миокарда. И теперь я здесь. В конце девятнадцатого века. В теле лекаря-неудачника. Где нет медицины, но есть какая-то магическая хрень. Которой у меня, судя по всем нет, от слова совсем. Ну спасибо, судьба-злодейка! Это за что меня так наказала?

Он горько усмехнулся. Судьба подкинула ему второй шанс, но декорации выбрала издевательские. Вокруг царил тысяча восемьсот девяносто четвертый год альтернативного разлива, где антисептика считалась чудачеством, аристократы уповали на магию, а простые люди мерли как мухи от банального аппендицита.

— Да фигня все это? — вдруг успокоился он, — это же у меня глюки! Начитался всякой фигни на АТ, вот мне и в коме видится всякая ерунда! Про попаданцев и магию! Всем известно, что никакой магии нет! Нужно проверить! — и он ущипнул себя за руку. Было очень больно, — черт, похоже это не глюк. А как при глюке должно быть?

Где-то наверху скрипнула тяжелая дубовая дверь. Послышались шаркающие шаги и чье-то сиплое, прокуренное дыхание. По каменным ступенькам кто-то спускался в мертвецкую.

В покойницкую вошел старик в засаленном тулупе, с трубой керосиновой лампы в одной руке и ржавыми клещами в другой. Это был Лукич, местный сторож и пьяница. Он шел целенаправленно к столу Зубова, плотоядно поглядывая на добротные кожаные сапоги, которые покойный лекарь перед дракой не успел пропить и которые теперь сиротливо стояли в углу подвала. И судя по щипцам намеревался присвоить себе и еще кое-что из бесхозного имущества.

Лукич поднял лампу выше, и тусклый желтый свет выхватил из темноты фигуру Ивана Петровича. Голый, мертвенно-бледный «труп» лекаря сидел на цинковом столе и внимательно, профессиональным взглядом кардиохирурга с брезгливостью смотрел прямо на первого увиденного им местного аборигена-мародера.

— Бон Жур, любезный! Или может лучше, гуттен морген? Вы, сукины дети, совсем обнаглели? Живого человека в мертвецкую притащили? Совсем мозги пропили, коновалы? Живого от мертвого отличить не можете, варнаки? Я вам-то сифонную двухведерную клизму со скипидаром поставлю! Промою кишечник до самого мозжечка, сучье племя! До Тулы и обратно за час бегом обернетесь!

Лукич замер. Клещи с грохотом выпали из его онемевших пальцев.

— Воды дай, любезный, — хрипло попросил Иван Петрович, с трудом сглатывая сухую слюну. — Ты зачем пришел с клещами? Зубы золотые рвать у кого? Может быть у меня? А может мне вместо воды крови твоей попить? Как думаешь, не отравлюсь? Там же чистый шмурдяк течет, наверное! Тебя, падлу, гадюка укусит и тут же сдохнет от отравления! — в прошлой жизни хирург очень любил шутить. Правда, не всем его шутки нравились. А точнее сказать, никому.

Сторож издал утробный, похожий на икоту звук, истово перекрестился, выронил керосинку и с диким воплем: «Упырь! Ожил, антихрист! Дунька! Митрич! Кол осиновый несите с молотком!» бросился вон из подвала, спотыкаясь на темных ступенях.

Борис Борисович вздохнул:

— Ну вот так всегда, еще один шуток не понимает, — аккуратно спустил ноги со стола и поморщился, когда босые ступни коснулись грязного холодного и заплеванного пола.

— Ну что, Иван Петрович Зубов, — тихо сказал он сам себе, подбирая с пола грязную, пахнущую перегаром рубаху погибшего лекаря, понюхав ее и снова брезгливо бросив ее на пол, — Посмотрим, чего стоит их магия против моего скальпеля. Поднимем этих невежд на дыбу медицинской науки! Интересно, а у них инквизиция тут есть? А то еще зажарят прогрессивного человека, как поросенка без подливы!

Надев сапоги на босу ногу и завернувшись, как в тогу, в простыню, которой он был накрыт, когда лежал на столе, хирург стал подниматься по ступенькам ведущим его в новую жизнь. Поднявшись, он со скрипом открыл дверь покойницкой и вышел на яркий солнечный свет и зажмурился. На улице было лето. Хирург оказался во дворе, вымощенном булыжником, через который пробивалась трава. Рядом, он увидел двухэтажное деревянное здание. Судя по всему, это была больница. А перед ним стоял Лукич с вилами наперевес и фельдшер с здоровенной оглоблей. Вид у них был одновременно и очень испуганный и очень решительный.

— Лукич, бей его вилами в прямиком сердце! — пробасил Митрич, — говорят, что если попадешь туда, стригуну сразу конец!

— А если не попаду? У меня руки после вчерашнего дрожат! — справедливо проблеял в ответ Лукич, — и он меня сам на вилы поднимет? Ты давай, Митрич, бей его оглоблей по башке! А я потом его вилами!

— Вы чего, стервецы удумали? Меня, главного лекаря, по башке оглоблей? А потом вилами в бок? — строго спросил Хирург грозно глядя на самозванных борцунов с нечестью.

— Как есть тебе говорю, Митрич, — дрожащим голосом произнес Лукич, обращаясь к фельдшеру, — упырь это, вурдалак! Из мертвых он понялся и кровушки моей хотел испить! Прямо из шеи! Так и сказал сам, а потом лаяться начал непотребно! Убить его нужно и магов потом вызвать.

— Дурак ты Лукич! Как есть дурак! — пробасил Митрич, подумав, — упыри они божьего света боятся, а солнце смотри, как жарит! Ему бы испепелиться как головешке! А он тока жмурится! И ему хоть бы хны! Да и окромя этого, нешто упыря можно вилами да оглоблей упокоить? Тут вода святая нужна, пуля серебряная, чеснок и кол осиновый. А у меня оглобля из березы! Был бы это упырь, конец нам уже наступил бы! Ваше Благородие, Иван Петрович, Вы ли это, барин?

— А кто же еще! Вы кого-то другого ждали? — рявкнул Хирург, — Ну-ка, подлецы, признавайтесь, кто из вас меня в мертвецкую сволок? И где мой отцовский брегет?

— Так не было, брегета-то? — воровато забегали глаза Лукича.

— Так вот, чтобы были немедленно! — строго сказал ему обворованный начальник, — а то я тебе глаз выну, и нерв глазной на палец намотаю! Ты мне не только мой брегет принесёшь, но и еще десять чужих!

— Обязательно поищу, может в штанах завалялся, — тут же заюлил охочий до чужого добра сторож.

— С таким сторожем и воров не нужно, — процедил лекарь.

— Так это Штольц приказал, — стал оправдываться фельдшер, — так и сказал, наконец этот нигилист чертов и бунтарь, отправился к своему хозяину — Сатане! А нам, что? Что приказали, то и исполнили.

— Иван Петрович! — вдруг раздался истошный девичий крик. Из здания больницы выскочила симпатичная молодая девушка девушка в сером платье и белом переднике и промчавшись через двор с рыданиями бросилась ему на шею, — Вы живы, живы! А я все время плачу!

— Дунька! — заорал Лукич, — а если он тебя сейчас за шею цапнет?

— Заткнись, дурак, — заулыбался Митрич, — если он ее и цапнет, так точно не за шею! И не зубами! — и громко заржал своей пошлой шутке.

— Поговорите мне тут! — рявкнул оживший, — идите делом займетесь, я с вами еще побеседую! Дуня, ну ты чего? — осторожно, чтобы не упала простынь, обнял девушку

— Я думала, что Вы померли! — всхлипывая повторяла Дуняша, — говорила я Вам, что водка не доведет Вас до добра.

— Я больше не пью! — твердо ответил ее начальник, — мне бы помыться и переодеться.

— Как не пьете? — пораженно хором спросили оба его служащих.

— Да! — ехидно ответил новоиспеченный лже Иван Петрович, — время совместных попоек закончилось навсегда. Когда меня по голове этот паскуда ломовой извозчик, я еще да него доберусь и кастрирую его без наркоза травматической отрывной ампутации мошонки, кастетом саданул, явился мне самсвятой великомученик и целитель Пантелеймон! Покровитель нашего лекарского дела!

— Да! — сочувственно произнес Митрич, — видать здорово он Ваше благородь, саданул тем кастетом по голове, привидится же такое! Чтобы совсем не пить!

— Замолчи, Митрич! — возмутилась Дуняша, — пьяница пропойный! Вам бы только спирт бодяжить!

— Не гневи Бога! — строго ответил фельдшер, — мы божью благодать водой не паскудим! Пьем только чистый, неразбавленный!

— Пили! Теперь кого увижу пьяным на службе, выгоню к чертовой матери! — пригрозил их начальник, — и открыл мне святой Пантелеймон многие тайны медицинской науки! И мы их будем у нас внедрять!

— Иван Петрович, — вмешался Лукич, — а может то был не святой вовсе?

— А кто? — не понял лекарь.

— Может то был сам Сатана? — уверено произнес сторож, — принял облик святого Пантелеймона, и стал Вас искушать? Что бы Вы не пили и нам не давали! Истинно говорю Вам, что святой такое бы не посоветовал! Как же напряжения всякие в организмах снимать после работы? Так и сгореть можно!

— Да иди ты к черту! — рассердилась Дуняша, — сам ты Сатана! И водку эту придумал сам черт нам на погибель! От нее быстрее сгоришь! Не слушайте его, Иван Петрович. Идемте, я как раз для Вас воду нагрела!

— Как для меня? — не понял хирург, — все же думали, что я умер?

— Так я и нагрела воды, чтобы Вас обмыть, а тут как все хорошо обернулось-то! — бесхитростно призналась медсестра.