Верховный суд РФ в 2017 году отказал в посмертной реабилитации ефрейтора Савелия Дмитриева, который 6 ноября 1942 года устроил стрельбу на Лобном месте у стен Кремля.

Долгое время считалось, что он покушался лично на Иосифа Сталина. Однако в правительственной машине в тот день и час ехал не Сталин, а Анастас Микоян. То, что в автомобиле оказался другой человек, было чистой случайностью — как и то, что сам нарком в итоге остался жив.

В этом деле до сих пор немало странностей. Почему ефрейтора казнили лишь через восемь лет после покушения и спустя шесть лет после вынесения приговора? Зачем следствие выжидало так долго? Где и в каком статусе Дмитриев содержался все эти годы? Действительно ли он пошел на преступление из-за помутнения рассудка, или же он был агентом немецкой разведки? И наконец, кому и зачем спустя десятилетия понадобилось его реабилитировать?

Эта история — одна из самых таинственных загадок середины XX века — оказалась близка к своей разгадке.

Среди всех покушений на Сталина (а их было ни много ни мало — пять) это дело всегда стояло особняком.

— 6 ноября 1942 года Савелий Дмитриев, служивший в расквартированном в Москве полку, самовольно покинул расположение части и отправился на Красную площадь, — рассказывает советник директора ФСО, доктор исторических наук Сергей Девятов. — Ефрейтор выдал себя за часового и занял позицию у Лобного места. Он дождался, пока из Спасских ворот Кремля выедет правительственная машина, и открыл по ней огонь.

Находившийся в автомобиле нарком внешней торговли Анастас Микоян чудом не пострадал. Однако офицеры охраны и комендатуры Кремля при задержании Дмитриева получили ранения. Тем не менее нападавшего удалось взять живым. Никаких сомнений в юридической квалификации этого преступления не было с самого начала: это теракт.

Примечательно, что следствие сразу же установило: удар был направлен против конкретных лиц из высшего руководства страны, а не против советской власти в целом. И эта деталь стала ключевым моментом во всем расследовании.

Как объясняют в Главной военной прокуратуре, впервые официально вернулись к этой истории в 2001 году.

— Тогда никаких обращений со стороны родственников или правозащитников по поводу Дмитриева к нам не поступало, — комментируют в ведомстве. — Однако в рамках федерального закона «О реабилитации жертв политических репрессий» прокуратура была обязана проверить все подобные дела. В итоге дело Дмитриева было изучено в числе прочих. Никаких сомнений в его виновности в совершении особо тяжкого преступления не возникло. Заключение Главной военной прокуратуры от 1 марта 2001 года: признать не подлежащим реабилитации.

СПРАВКА:

В период с 1991 по 2009 год органами военной прокуратуры было проверено около 275 000 архивных уголовных дел. По результатам этих проверок свыше 124 000 человек признаны жертвами политических репрессий. Остальным в реабилитации отказано.

Вопрос был тогда закрыт, и, казалось, навсегда. Однако в феврале 2014 года гражданин России Александр Бусаров через официальный сайт Главной военной прокуратуры подал заявление. В нем он просил реабилитировать целый ряд лиц, приговоренных при советской власти к длительным срокам заключения или даже к смертной казни. В числе прочих, малоизвестных фамилий значился и Дмитриев. При этом никаких пояснений в отношении него Бусаров не оставил и не привел ни одного довода в пользу его невиновности.

Сам Бусаров (известно, что он историк и живет в Курске) инициировал целый ряд громких судебных разбирательств, однако лично ни на одном заседании так и не появился. Например, в 2013 году в Верховном суде РФ по его заявлению высшие судебные инстанции детально разбирали вопрос: законна ли «Инструкция о порядке приема, учета, обеспечения сохранности и использования архивных документов в органах Федеральной службы безопасности»? Бусаров требовал признать недействующим один из ее пунктов, регулирующий оформление архивных справок и позволяющий ФСБ не предоставлять гражданам определенные сведения.

В зале суда присутствовали представители ФСБ, Министерства юстиции и Генпрокуратуры, но сам истец на процесс не явился. В ходе разбирательства выяснилось, что ведомственный документ имеет гриф «Секретно» и предназначен исключительно для внутреннего пользования. В итоге иск Бусарова отклонили, но его обостренный интерес к закрытым архивам спецслужб никуда не исчез.

Благодаря Бусарову материалы уголовного дела о покушении на Сталина в военной прокуратуре пересмотрели во второй раз. Вердикт остался прежним: реабилитировать нельзя. Однако, согласно закону, при наличии официального заявителя это решение должна была подтвердить Фемида. Так папка Дмитриева дошла до Военной коллегии Верховного суда РФ. Высшие судьи внимательно изучили все материалы дела, которые, к слову, уместились всего в три тома.

О том, как именно разворачивались события у Кремля, несколько лет назад рассказывал бывший научный сотрудник ФСО Валентин Жиляев. Правда, в общих чертах, хотя благодаря ему была опубликована даже официальная схема места происшествия, составленная НКВД СССР. И все же, как известно, дьявол кроется в деталях, многие из которых оставались неизвестными широкой публике.

Итак, 6 ноября Савелий Дмитриев, как обычно, заступил на пост при гараже своей роты. В 11:45 один из его напарников, красноармеец Пролыгин, уснул, а второй, Логуткин, ненадолго отлучился. Воспользовавшись моментом, Дмитриев дезертировал из части, прихватив с собой боевую винтовку и 45 патронов.

Выдав себя за военнослужащего из состава военного патруля, он выбрал удобное для нападения место — Лобное. И в 14:55 обстрелял правительственную машину, направляющуюся из Спасских ворот в сторону улицы Куйбышева (ныне улица Ильинка. — Прим. авт.).

Дмитриев выстрелил по машине, в которой ехал Микоян, три раза, но промахнулся. Его мгновенно засекла охрана Кремля и открыла ответный огонь. Перестрелка ефрейтора с бойцами полка специального назначения УКМК длилась несколько минут. Дмитриев отстреливался и выкрикивал: «Все равно я вас застрелю!» В конце концов охрана применила гранаты. Ранили. Ну а раненого захватить ничего не стоило (приказа добивать у них не было), тем более что Дмитриев и сам был готов сдаться.

— Умирать он точно не хотел, — комментирует сотрудник спецслужб, изучавший дело в архиве КГБ/ФСБ. — То есть это точно не камикадзе. На допросах Дмитриев был довольно спокоен. Переживал лишь о том, что не попал в пассажиров правительственного автомобиля. Думал ли он, что внутри сидит сам Сталин, или в качестве жертвы его устраивал любой член советского правительства? Вот это не совсем понятно. В пользу версии, что покушался он на Сталина, говорят свидетельские показания.

Вот, к примеру, бывший автомеханик завода «Стройдеталь» (там Дмитриев работал до призыва) по фамилии Ширген уверял, что лично слышал от него конкретную фразу: «Нужно совершить теракт в отношении Сталина».

Какие же прямые доказательства этого преступления сохранились в деле? Это докладная записка и два рапорта на имя наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берии, датированные 6 и 7 ноября 1942 года. Авторами документов значатся три человека: командир охраны отдельного батальона НКВД Цыба, командир взвода полка специального назначения Степин и командир взвода 10-й роты полка спецназначения Вагин. Из этих документов следует, что именно Цыба стоял у Спасских ворот в момент нападения и лично бросил в сторону Дмитриева две ручные гранаты. Кроме того, в материалах дела подшиты официальный акт осмотра места происшествия, составленный сотрудниками НКВД, и та самая оперативная схема.

Рассмотрим ее чуть внимательнее.

На ней видны машина Микояна и следующий за ней автомобиль охраны. А вот и телега извозчика — он вез сено через Красную площадь и в самый неподходящий момент перегородил дорогу, из-за чего правительственный кортеж был вынужден снизить скорость. Кстати, было ли это досадной случайностью или тщательно спланированной акцией? В материалах дела нет ни строчки о том, был ли этот извозчик хотя бы допрошен. И это далеко не единственная странность.

В архивных папках нет ни слова о том, какое именно ранение получил Дмитриев, осматривал ли его врач и оказывалась ли ему медицинская помощь. Вероятно, здоровье задержанного интересовало власть меньше всего — его судьба была предрешена. Однако мертвые не разговаривают, а следствию нужны были ответы. Что именно доложить Сталину?

Судя по документам, Дмитриева сразу же поместили во Внутреннюю тюрьму НКВД, расположенную на Лубянке. Допрос арестованного организовали в день покушения. В дальнейшем Дмитриева допрашивали ежедневно, и чаще всего протокольные беседы проходили по ночам.

Схема места совершения преступления

«Допрос начат в 23:40, окончен в 05:00», — гласит цитата из очередного протокола. Следствие очень торопилось и особо не церемонилось. Говоря прямо, Дмитриева жестоко били, чтобы развязать ему язык. Если вначале он наотрез отказывался говорить вообще что-либо, то с каждым новым ночным допросом становился все более и более уступчивым. И вот арестованный начал отвечать не просто односложными «да» или «нет» — в его показаниях появились целые развернутые предложения, а затем даже истории. Он стал неохотно делиться деталями о своем детстве, семье и жизни в Казахстане…

Савелий Дмитриев

Однако шли дни, а Дмитриев так и не произнес главного — того, что так хотели услышать следователи. Он не признавался, зачем хотел убить именно Сталина и действительно ли вождь был единственной мишенью. Ефрейтор упорно твердил, что ему необходимо увидеть генсека, чтобы сообщить ему некую важную тайную информацию. «Это невозможно. Ваша попытка шантажировать следствие не достигнет цели», — сухо обрывали его на допросах.

Интересный факт: уже в ноябре 1942 года следователи оперативно допросили всех, кто лично знал Дмитриева, — близких, товарищей, коллег. Многие из них в тот момент находились на передовой, поэтому чекистам приходилось выезжать прямо на фронт и собирать показания буквально под пулями. Это наглядно демонстрирует, насколько важным и безотлагательным считалось это дело даже в условиях войны.

Сам Дмитриев сидел во Внутренней тюрьме НКВД, а затем в Бутырке. Сохранившиеся документы подробно фиксируют эти тюремные будни: «Выдать 1 пару ботинок, 1 черную рубашку», «Перевести в камеру № 81», а спустя несколько месяцев — «Перевести в камеру № 53».

О чем же просил в тюрьме террорист? Разрешить ему пользоваться книгами и лавочкой. Такое разрешение ему дают. Некий майор для Дмитриева просил у начальника тюрьмы пайку: 400 граммов белого хлеба и сливочного масла ежедневно по состоянию здоровья.

Кстати, о здоровье. Вопрос о вменяемости Савелия Дмитриева неоднократно ставился перед специальной комиссией Бутырской психбольницы. Однако всякий раз вердикт медиков оставался неизменным: заболеваниями психики не страдает.

Правда, в деле сохранился документ, датированный 1943 годом. Цитата из него гласит:

При поступлении в больницу НКВД «Бутырская» жалуется на слуховые галлюцинации. Говорит, что слышит, как по радио из Америки с ним разговаривает Рузвельт.

Существует и заключение медицинской комиссии врачей-психиатров от 4 апреля 1943 года:

Обнаружена психогенная реакция, психически неустойчив, легко переходит от улыбки к слезам, слышит голоса надзирателей, которые якобы угрожают ему переводом в карцер, легко поддается разубеждению.

Но все это, выходит, не стало поводом для того, чтобы признать Дмитриева невменяемым и не отвечающим за свои действия.

В 1948 году Дмитриева переводят в Сухановскую тюрьму МГБ СССР. Там у него диагностируют сердечно-сосудистую недостаточность II степени и выявляют влажные хрипы в легких.

В 1950 году Дмитриев оказывается уже в «Лефортово», и здесь его здоровьем больше никто не интересуется: в этот период нет ни одного протокола медицинского осмотра или врачебной справки.

Большую часть архивных материалов составляют протоколы допросов обвиняемого. Именно по ним можно воссоздать его психологический портрет и найти ответ на главный вопрос: ради чего он решился на злодеяние? До сих пор о личности ефрейтора почти ничего не было известно. Из кратких энциклопедических справок следовало лишь, что он родился в 1909 году в семье зажиточного крестьянина, оставался малограмотным (окончил всего-навсего один класс) и был женат. Вот и все.

Долгие поиски информации в архивах привели к весьма интересным открытиям.

Итак, отец Дмитриева был не просто зажиточным крестьянином, а баптистским проповедником. Будущий террорист рос в многодетной семье в окружении пяти братьев и сестры. Двое его братьев пострадали от новой власти: один был участником белогвардейского движения и погиб, другой — скончался в тюрьме, куда попал за антисоветские взгляды.

Сам Дмитриев поначалу даже пытался вступить в ВКП(б), но получил жесткий отказ из-за религиозного статуса отца. Судя по всему, именно это крушение надежд, а вовсе не трагедии с братьями заставило его впервые затаить обиду на советскую систему. После смерти родителей (мать умерла в 1931 году, отец — в 1934-м) молодой человек решает навсегда покинуть родные края.

Из Казахстана Дмитриев приехал в Москву в 1935 году и сразу устроился на завод «Стройдеталь». Его супруга устроилась на работу в ресторан гостиницы «Метрополь». В столице пара несколько лет прожила на Новой Башиловке в доме у тетки его супруги — женщины по фамилии Дитрих. Та была замужем за богатым немцем, у которого до революции в России было несколько ресторанов. Большевики отобрали у него все. Более того, обоих супругов репрессировали в 1934 году за поддержку германского фашизма. Не стоило удивляться, что еще до войны Дитрихи были недовольны советской властью. Могли ли они влиять на мировоззрение Дмитриева, которому предоставили и кров и хлеб? Наверняка.

Потом во время допросов Дмитриев вспомнит, как однажды муж тети прочел ему наедине «Протоколы сионских мудрецов» (экстремистское издание, распространение которого запрещено на территории РФ). Подследственный признавался, что эта книга произвела на него сильное впечатление.

В 1939 году во время Польской кампании Дмитриев был призван в ряды Красной армии и участвовал в освобождении Западной Белоруссии. Из его протоколов допроса следовало: «Я лично уничтожил 8 польских офицеров. За это был представлен к правительственной награде. Но не получил ее по непонятной мне причине».

Все эти события лишь сильнее озлобили Дмитриева. А вскоре началась Великая Отечественная война… Кого винить в том, что в первых боях мы потерпели поражение? Конечно, Сталина. Когда Савелий впервые попал на фронт в октябре 1941 года, он похитил из машины с боеприпасами две гранаты Ф-1. Их он планировал взорвать 7 ноября 1941 года во время праздничного шествия трудящихся на Красной площади. Представлял он это себе довольно просто — думал, что сможет метнуть эти гранаты на трибуну, где будет сидеть Сталин. Но ничего не вышло, потому что демонстрация на Красной площади в этот день так и не состоялась — был только военный парад.

В феврале 1942 года Дмитриев пытался перейти на сторону немцев, причем сделать это он планировал вместе с колонной автомашин. Реализовать задуманное ефрейтор не смог «по не зависящим от него причинам» — именно так зафиксировано в его показаниях. Об этом эпизоде позже подробно рассказывал и бывший красноармеец взвода управления 1201-го зенитно-артиллерийского полка Московского фронта ПВО по фамилии Филин.

А вот и самое интересное — 20 октября (то есть за две недели до теракта) Дмитриев снова подал заявление о вступлении в коммунистическую партию. Будущий террорист уточнял, что хочет «принять активное участие в общественно-политической жизни страны». Но ему парторганизация полка отказала. Если бы не это, как знать, возможно, теракта в ноябре 1942 года и не произошло бы… Или, наоборот, он смог бы выбрать более удачный момент для нападения?

Однако главный вопрос заключался в другом: действовал ли ефрейтор в одиночку, являлся членом подпольной антисоветской группы или вовсе выполнял задание вражеской разведки? Думаю, именно затянувшиеся поиски истины и отсрочили смерть Дмитриева. Следствие не знало, как преподнести случившееся Сталину (может быть, именно поэтому Микояна так и не признали потерпевшим и не допросили?). Проще было «заморозить» уголовное дело, чем неверно (скорее даже с политической точки зрения) его отобразить. Именно этим, видимо, объясняется тот факт, что некоторые страницы дела… исчезли.

В итоге Дмитриев продолжал оставаться за решеткой. Возможно, он даже надеялся на то, что его не расстреляют. В конце концов уже после вынесения постановления о предъявлении обвинения (подписано в 1944-м) никто и речи не вел о приговоре. Ничего не происходило больше шести лет. Ни допросов, ни каких-либо других следственных действий.

Но в какой-то момент всех, кто знал Дмитриева, — включая его коллег и сослуживцев, — внезапно арестовали и подвергли репрессиям. Сотни человек! Их всех признали виновными в антисоветской агитации. Развязка наступила в 1950 году, когда судьи Верховного суда СССР вынесли Дмитриеву расстрельный вердикт. Этот документ сохранился в архивах: кстати, он написан от руки, а не отпечатан на машинке. Сухие строчки о виновности и назначении высшей меры. Завершают архивное дело две последние справки: об исполнении приговора в тот же день и о конфискации имущества. В распоряжение государства был передан весь нехитрый скарб Дмитриева: зеркало, бритва, трубка кисейная, отвертка, ремень и золотник.

Запутавшийся в паутине собственных обид и слепой ненависти, Дмитриев потерял семью гораздо раньше, чем расстался с жизнью. Его судьба — человека, проведшего в неизвестности в каменном мешке в общей сложности восемь лет, — невольно вызывает жалость. Однако закон непреклонен.

— В его действиях есть состав преступления, — комментирует один из судей Верховного суда РФ, который рассматривал дело Дмитриева. — Он совершил то, за что и сегодня его бы ждало суровое наказание по российскому законодательству. Мотивы тут не столь важны. Покушение на жизнь людей — это тяжелейшее преступление. Так что реабилитации Савелий Дмитриев, на наш взгляд, не подлежит.