Это было очень странное время. Какое-то подвешенное состояние. Я приходил, вставал где-то справа у колонны, стоял там до «Отче наш» и уходил.

На исповедь я не хотел идти. Или хотел, но не мог, не знаю. Пару раз даже в очереди стоял, но буквально за три-четыре человека разворачивался, уходил. Это продолжалось два с половиной года.

Почему не мог? Комплекс каких-то чувств из обесценивания, обиды, собственного страха. Мне было на самом деле в чем исповедоваться. Молодому человеку в принципе далеко не надо ходить. Это же не в детстве, когда подходишь с листком – непослушание, сквернословие, потому что так привычно и принято. У меня на совести уже действительно были вещи, которые сложно было вынести кому-то.

Никаких православных друзей, никаких социальных связей я в храме не завел. Наверное, относился к этому как к какой-то практике: сажусь в воскресенье утром на электричку в Калининград, стою там, потом ухожу. Мне ничего не мешало пойти на исповедь. Я тогда ни с кем не жил, ни с кем не встречался. Это было хорошее буддистское время, когда тебе ничего не нужно. В это время легко дается воздержание от всего. Но вот с этой своей честностью я не мог подойти на исповедь и поэтому не мог причаститься.