Над горизонтом, в хмуром небе, вился дым – похоже, мы добрались до гостиницы. К тому времени как лошадь оказалась в руках конюха, я с трудом разгибал затекшие ноги. Я помог Алине спуститься и предложил руку для опоры.

Гостиница примыкала к местной таверне. Вокруг, среди лесистой местности, виднелось несколько строений, но это был самый густонаселенный городок перед колонией. Все здания оказались одного оттенка – мокрой, темной древесины, увенчанные заплесневелой дранкой на крышах.

Внутри оказалось куда уютнее, чем снаружи. Несмотря на скудное освещение, в камине, согревая гостей, потрескивал огонь. Отблески пламени плясали на рядах бутылок за барной стойкой.

Мне требовалась выпивка.

Комната мало чем отличалась от таверны: грубо обшитое деревом помещение, маленький ковер и кровать. Чего я не ожидал, так это небольшой горящей печурки в углу для дополнительного тепла, с корзинкой дров рядом. Я предположил, что любые излишества здесь стоят дорого.

– Устраивайся поудобнее и отдыхай.

Я указал на кровать, ставя наши сумки. Подбросил дров в печурку, зажег их спичками, оставленными сверху. В топке затрещали сосновые поленья, зашипели, и сквозь закопченное стекло пробился ровный свет.

В шкафу нашлось несколько брошенных вешалок и полки внизу. Я отыскал два запасных шерстяных одеяла, взял их и отнес к кровати.

Алина расстегивала пальто, осторожно стягивая его, морщась от ломоты в теле.

Когда она сняла верхнюю одежду, взгляду открылась легкая накидка поверх корсета – тонкая, почти невесомая ткань, прильнувшая к разгоряченной коже. Сущий пустяк, но я в который раз осознал: мне выпала редкая удача заглянуть за непроницаемый фасад Алины – и в одежде, и в самом складе ее существа.

Я сел рядом с ней, укутывая ее одним из одеял.

Сейчас наша ситуация была особенно хрупкой. Неверное движение – и она снова отдалится.

– Позволь я сменю повязки. – Я опустился перед ней на колени.

Приподняв юбку, я взял ее ногу, стянул ботинки и осторожно снял шерстяные чулки. Медленно размотал бинты. Нога была чувствительной, кожа вокруг раны порозовела. Укус почти зажил. Должно быть, Эдит использовала одну из настоек, приготовленных из жертв, чтобы ускорить процесс. Как ни жестока была их миссия, она имела свое преимущество.

– Думаю, сегодня можно оставить подышать. – Я провел ладонями по коже Алины, ощупывая каждый шрам.

– Услуга за услугу, – сказала она, глядя на меня сверху вниз.

– О? У тебя еще есть силы на игры?

Она пожала плечами, теребя ворсинки на одеяле.

– Я думала, ты хотел начать сначала. Есть вещи, которых я не знаю, и это меня беспокоит.

Я кивнул и сел рядом.

– Иногда нужно смириться с тем, что знать всего невозможно.

– Не умничай. – Она ущипнула меня за руку. – Я о тебе.

– Я загадка, что тут скажешь?

– Сайлас.

Я повернул голову, взглянув на нее. Честно говоря, выглядела она неважно, но я не стал бы ей этого говорить. Бледность кожи делала глаза чуть красноватыми по краям – они лихорадочно блестели. Это напомнило мне, какой она была раньше: хрупкой и болезненной.

– Почему ты избегаешь разговоров об отце?

– Не понимаю, о чем ты. Я уже рассказал тебе о нем.

– Да, ты назвал мне фамилию – и ни единой детали сверх того. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Ты не помог мне тогда, поскольку что-то утаивал. И несмотря на твои оправдания, я так и не поняла, почему из всех людей именно мне выпала доля страданий.

– Я не считал эту информацию важной. – Я глубоко вздохнул, уставившись на огонь, словно мог заставить его гореть ярче.

– Мой отец, – начала Алина, сцепив руки на коленях, – мой отец не был ни плохим, ни хорошим человеком, но он был почтенным и честным, а большего и желать нельзя. Равнодушный родитель растит детей с несгибаемой волей и железным чувством собственного достоинства. – Она покачала головой и рассмеялась. – По крайней мере, он так говорил. Со студентами он был ненамного добрее, хотя, если честно, с ними он проводил больше времени, чем со мной.

– Он был профессором, ты говорила.

– Отличным наставником – только не для дочери. – Она пожала плечами.

– Тогда почему ты плакала о нем, когда убила?

– Потому что во мне все еще теплилась надежда, что однажды он посмотрит на меня так же, как на Исаака.

Она принялась теребить кожу вокруг ногтей, и я потянулся, чтобы взять ее за руки, утешить, но Алина отдернула ладони.

– Никакой ум и никакие академические успехи не затмили бы того факта, что я убила мать при рождении, и весьма жестоко, что я так на нее похожа.

Наступило долгое молчание – я чувствовал, что Алина на грани. Воздух вокруг нее отдавал солью готовых пролиться слез.

Я вытянул ноги, откинувшись на руки.

– Я единственный сын человека, который считает, будто мир у него в кармане, – усмехнулся я. – В детстве и сам так думал. Верил, что следующим, для кого мир запляшет, буду я.

Алина взглянула на меня так, будто я просто потакаю ей.

– Разве не все мы считаем, что власть родителей перейдет к нам?

Я покачал головой.

– Разница в понимании того, что не все, что нам оставляют в наследство, принадлежит нам по праву.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты спрашивала, почему я не помог тебе тогда. – Я склонил голову набок. – Мы с отцом зашли в тупик много лет назад – и у меня не получалось из него выбраться. Все, что он создал, построено на чужих костях. Он ждал, что я продолжу его дело, но я не мог. А силы были неравны – стоило ему дать знак, и меня бы растерзали.

– А потом появился мой яд…

– Ты даже не представляешь, что совершила… нечто, считавшееся невозможным, – перебил я жестко. – Мы сами состоим из яда. А ты покалечила одного из нас так, что он не смог исцелиться. Такого мы никогда не видели.

– Это вышло случайно…

– Не надо, – усмехнулся я. – Ты сравняла счет. Давно пора было кому-то нас осадить.

– Из-за чего вы поссорились с отцом?

– Я устал терять людей, когда единственным объяснением было – «так уж вышло». Меня учили: иметь все – эгоистично, нужны жертвы. Стремиться к тому, чего хочешь ты, или менять то, что тебе предназначили, – значит предать себя и свой долг перед семьей.

– Это то, что ты сейчас делаешь? – тихо спросила она. Наши руки лежали рядом на кровати. Алина вытянула мизинец и коснулась моего. – Ты предаешь себя, Сайлас?

– Я не… – От покалывания ее пальца, скользнувшего по моей руке, меня будто током ударило. – Я больше не хочу причинять боль людям.

– И что же за озарение привело тебя к подобному выводу? – поддразнила она.

– Отец называл это неизбежным злом. – Я покосился на наши переплетенные пальцы. – Но, если неизбежное зло – плата за наследие, может, и наследие это не стоило называть своим?

– Что за наследие?

– Гнездо. – Я замолчал, не желая продолжать.

– Кажется, в Существе наконец-то пробудилось сострадание, – прошептала Алина, кладя голову мне на плечо и теребя край рукава.

– Боюсь, даже слишком.

– Сострадание – это сила. Чтобы познать врага, нужно уметь чувствовать.

– Не знаю, сколько еще смогу сострадать отцу.

– Ты хочешь сказать, что бросил семью ради меня?

– Я бросил их как минимум десять лет назад, и это давно назревало. Но надо было раньше.

– Насколько раньше?

– Настолько, чтобы, может быть, оказаться достойным тебя, когда мы встретились.

Алина застыла, взгляд был отсутствующим. Перестала теребить мой рукав, и челюсть ее, прижатая к моему плечу, напряглась, но она не отстранилась.

Я сказал что-то не то? Сделал что-то не так?

Если бы только ее можно было прочесть, как те книги, над которыми она зависает.

– Ты чего молчишь?

– Устала. Долгие были дни, – прошептала она.

– Тогда отдыхай, завтра снова в путь.

Я встал, расправил одеяло и взял второе. Меня накрыла волна головокружения, желудок свело. Я оперся о спинку кровати, чтобы устоять.

Ее запах был сильным – и дело не в крови на повязках. Снаружи мороз помогал скрывать такие ароматы, но теперь, в тепле, голод едва ли получалось игнорировать.

– Сайлас. – Ее голос вырвал меня из оцепенения.

– Что?

– Ты бледный.

– У меня такой же цвет лица, как и у тебя.

– Нет, ты голоден.

Я приподнял бровь.

– Ты чувствуешь?

– Конечно, – ответила Алина так, будто это была прописная истина. – Тебя легко прочитать – как азбуку для младших классов.

– Звучит как оскорбление.

Перепалка вызвала у нее улыбку, которую она тут же спрятала от меня.

Я приподнял ее подбородок.

– Не прячься от меня, лисица. – Я усмехнулся. – Дай увидеть эту улыбку.

– Хватит, не смущай. – Она запнулась, не зная, куда смотреть, пытаясь скрыть эмоции.

– Ты что, стесняешься меня?

Она покачала головой и ухмыльнулась.

– А что? Тебе нравится?

– Вовсе нет. Мне нравится, когда ты кусаешься. – Я подался вперед, поставив колено на кровать, и она откинулась назад. Алина легла на постель, а я навис над ней. В памяти всплыли картины из сада – сладкое воспоминание, призванное усилить вкус настоящего.

Я наклонился еще ближе, почти касаясь ее носа своим. Провел рукой по ее накидке – теперь та служила ей ночной одеждой. Кружево и тонкая ткань только дразнили воображение.

– Вряд ли тебе понравится, если я укушу, – спроси у Люки, – прошептала она, игриво прикусывая мою губу.

Внутри все затрепетало – не бабочки, а что-то более дикое, голодное.

Она подняла на меня встревоженный взгляд, заметив мою нерешительность.

Не смей так смотреть.

Я обвил ее руками и крепко взял за затылок, чуть приближая к себе. Я сдерживался из последних сил, чтобы не запутаться пальцами в ее волосах и не овладеть ею прямо здесь.

Сердце колотилось в тысячу раз быстрее, чем я считал возможным, и я знал – она тоже это чувствует. Взгляд мой скользнул от ее глаз к шее. Я видел пульс, ощущал каждый удар ее сердца, гонящий эту золотую кровь по венам.

Алина потянулась и обвила руками мою шею, притягивая ближе. Голова ее откинулась набок, приглашая меня к трапезе.

Я слегка приподнял ее, чтобы она оказалась совсем рядом, и провел губами по шее, чувствуя, как бьется пульс.

В горле зародилось низкое щелканье, звучащее точно цикада в конце июля.

С пугающей осторожностью клыки выдвинулись вперед, удлиняясь, будто спешили коснуться Алины. Я провел ими по коже – едва-едва. От предвкушения рот наполнился слюной. Словно сон наяву – она здесь, со мной, и все ее внимание принадлежит только мне.

– Почему ты медлишь? – прошептала она, возвращая меня к реальности.

Алина казалась спокойной, но не могла скрыть подрагивания в брови, затем напряжения в челюсти. Это был страх, не похожий на ту тревогу, что я испытывал, выслеживая ее.

Нет, это был страх отвержения.

Ее сердце пропустило удар, дыхание стало поверхностным. Она боялась, что я отвергну ее? Или что все эти эмоциональные усилия – лишь способ добраться до ее крови?

– Ты же знаешь, я люблю не спешить, – усмехнулся я, проводя рукой по нежной щеке. Она расслабилась под моим прикосновением, закрывая глаза.

Вид этот заставил меня растаять – я пьянел от каждой ее реакции, которой она меня одаривала.

Алина расслабилась в моих руках, провела ладонями по моим плечам вверх, к затылку, пальцы запутались в моих волосах. И притянула мою голову ближе.

Из горла вырвался стон удовлетворения. Кто бы мог подумать, что быть желанным – такое опьяняющее чувство?

Я припал губами к ее шее, целуя и нежно всасывая кожу. Она была невероятно сладкой – я хотел пробовать ее всю, без остатка. Клыки ныли от нетерпения, выдвинулись вперед, замерли над бледной плотью.

Я вонзился в нее – резко, чтобы боль не успела настигнуть.

Алина вздрогнула, вцепившись в меня, и эта дрожь заставила сжать челюсти сильнее. Оставалось надеяться, что яд скоро сделает свое дело.

Горячая, пьянящая кровь заструилась по языку, заставляя чувства тонуть в ее сладости. Точно редчайшее вино – изысканные ноты, укрытые за металлическим привкусом, таились в этой сущности цвета слоновой кости, что звалась моей Алиной.

Ее тонкое тело обмякло в моих объятиях – то ли из-за потери крови, то ли из-за действия яда.

Я сделал один долгий глоток и оторвался, зализывая ранку. Останавливаться было пыткой. Тело рвалось к ней – один лишь привкус на языке сводил с ума. Она была настолько желанной, что я готов был умолять позволить мне еще хоть каплю – любой ценой.

Я посмотрел вниз – ее глаза распахнулись, будто она хотела сделать вид, что и не закрывала их вовсе.

– Ты как? – шепнул я.

Она кивнула и уставилась на меня сонным взглядом.

И снова меня захлестнуло желание забраться к ней в голову – понять, что заставляет ее так на меня смотреть. Столько нежности, столько тепла – я не мог понять. Как можно смотреть так, как тогда, в саду, – а после сбегать?

– Отдыхай. Я принесу поесть. – Я бережно уложил ее на кровать, укутал одеялами. Она уже проваливалась в сон.

Разрывать этот контакт было физически больно. В висках стучало: защитить, уберечь, свернуться вокруг нее коконом – и ждать, пока пробудится.

Но порой я сомневался, что рядом со мной ей хоть когда-то будет по-настоящему безопасно.