Принесли ещё чаю, и Чиано, отпив, заговорил о том, ради чего, собственно, и летел, — о том, что Италия хочет получить за свой выход.

Он и тут начал издалека, но Сталин уже понял его манеру и не мешал: пусть выкладывает всё, с запасом, как выкладывают на восточном базаре, заламывая втрое, чтобы было с чего уступать. И Чиано выложил.

Италия, сказал он, выходит из войны, но выходит не побеждённой, а как держава, которая просто сочла войну исчерпавшей себя. И за собой она оставляет то, что взяла в этой войне честно, силой оружия. Список был длинный. Мальта — прежде всего Мальта, ключ ко всему Средиземному морю, за которую пролито столько итальянской крови, что отдать её теперь было бы предательством памяти павших. Ливия, связанная наконец в одно с Тунисом, — вся южная полоса, от Триполи до Бизерты. Корсика, искони италийская землёй и кровью. Ницца и Савойя, отнятые когда-то у Италии и ныне возвращённые. Далматинский берег с островами. Ионические острова, Крит. Он перечислял это ровным голосом дипломата, привыкшего произносить чудовищное буднично, и с каждым названием клал на воображаемый стол ещё один кусок чужой земли, и кусков этих набиралось на добрую империю.

Сталин слушал, глядя в стол, и считал.

Он считал не квадратные вёрсты, а то, у кого это отнято. И выходило прелюбопытно. Мальта веками принадлежала англичанам. Тунис и Ниццу с Савойей Италия вырвала у французов, Корсику — у них же. Далмацию нахватала из того, что осталось от растерзанной Югославии. Крит и острова отбила у британского флота. Куда ни ткни — почти всё, что граф с таким аппетитом раскладывал перед ним, было отобрано не у русских и даже не у немцев, а у англичан и французов. У тех самых англичан и французов, которые, когда всё кончится, встанут по одну сторону с заокеанским, в том самом западном блоке, которого он ждал и боялся.

И тут ему сделалось почти весело, той сухой, внутренней весёлостью, какую он позволял себе редко и никогда наружу. Граф думал, что просит непомерного и что сейчас начнётся торг, что русский станет урезать, отрезать, сбивать. А русскому урезать не хотелось вовсе. Наоборот. Пусть забирает — и Мальту, и Тунис, и подавится Корсикой с Критом, потому что каждый кусок британского и французского добра в итальянских руках не итальянский аппетит, а заноза, которую он, Сталин, задаром вгоняет в подбрюшье будущего Запада. После войны Лондон с Римом пусть грызутся из-за Мальты, а Париж с Римом — из-за Ниццы, и западный блок, не сложившись ещё, уже трещит по этим швам. Он, Сталин, эти швы сейчас не зашивать будет, а, напротив, прокладывать поглубже.

Только показывать этого было нельзя. Даровая уступка ничего не стоит в глазах того, кому её дарят; человек ценит лишь то, что вырвал с бою. И потому Сталин, вместо того чтобы согласиться легко, нахмурился и помолчал долго, будто аппетиты графа его покоробили.

— Много просите, граф, — сказал он наконец, тяжело. — Половину Средиземного моря просите. Вы отдаёте себе отчёт, что всё это — чужое? Что за каждый ваш остров с вас спросят — не я, так другие?

— Мы взяли это в бою, — сказал Чиано твёрдо, и в первый раз за ночь в нём проступил не проситель, а посол победившей державы. — Взятое в бою не выпрашивают обратно за столом. По праву войны это наше.

— По праву войны, — повторил Сталин задумчиво. — Право войны — вещь такая, граф: пока война идёт, оно у того, кто сильнее. А как война кончится, за стол сядут и те, кто на море вам уступил, но за спиной у которых встанет кое-кто посильнее вас. И вот тогда ваше право войны будет стоить ровно столько, сколько за вас заступятся за тем столом.

Он дал этой мысли повисеть. Чиано был неглуп и понял сразу, понял, куда клонит русский, и понял, что именно за этим, в сущности, и летел через пол-Европы: не за тем, чтобы русский признал итальянские захваты — русскому они и даром не нужны, — а за тем, чтобы русский на будущей конференции не дал отобрать их наскоком в пользу Лондона и Парижа. За голосом. За тем, чтобы за итальянской спиной на дележе стоял хоть кто-то, кроме самой Италии.

— Вы хотите сказать, — произнёс Чиано медленно, — что удержать взятое мы сможем лишь в том случае, если за нас будет кому вступиться.

— Я ничего не хочу сказать, — ответил Сталин мягко. — Я старый человек, я только рассуждаю вслух. Рассуждаю о том, что вопрос ваших приобретений — не сегодняшний вопрос. Сегодня война, сегодня их у вас никто не отнимет, у всех руки заняты немцем. А вот когда немца не станет и соберётся конференция — тогда и решится, что ваше, а что вернут прежним хозяевам. И решаться это будет голосованием тех, кто за тем столом сядет. Я там сяду. Это я вам обещать могу.

— А как вы будете голосовать? — спросил Чиано прямо.

— А это, граф, — сказал Сталин, и впервые за ночь чуть усмехнулся, — будет зависеть от того, чем окажется к тому дню Италия. Другом, который вёл себя как друг, — или так, перекати-полем, что при первом западном ветре покатилось под чужую руку. За друга я на конференции вступлюсь. Он удержит своё. За перекати-поле вступаться мне резона нет.

И вот тут они наконец подошли к настоящему, к тому единственному, что Сталин хотел от Италии на самом деле, и что стоило дороже всех оптик и торпед на свете.

— Мне от вас, граф, нужно немногое, — сказал он. — Выйдите из войны. Тихо, без перехода на нашу сторону — воевать против вчерашнего союзника я вас не прошу, это дело грязное и вам не по силам. Просто выйдите и станьте в стороне. И до конференции — не ложитесь под заокеанского. Он к вам придёт, непременно придёт, и станет сулить признание, и защиту, и место среди победителей. Не ложитесь. Постойте в стороне, сами по себе, до того дня, когда сядут делить. Сделаете так — и на том дележе за вашей спиной буду стоять я, и Мальту вашу, и Тунис, и что вы там ещё нахватали, вы за собой удержите, потому что я так проголосую. А качнётесь к нему до срока — пеняйте на себя, тогда торговаться о Мальте будете уже не со мной.

Он отставил стакан.

— Вот вам вся цена, граф. Я не прошу у вас ни земли, ни флота, ни заводов. Заводы ваши и оптику мы, если сговоримся, купим отдельно и за деньги, как честные люди. А за выход я прошу одного: постойте в стороне и не продавайтесь Западу раньше времени. Дёшево прошу. Дешевле не бывает.

Чиано молчал, и по лицу его видно было, что он лихорадочно пересчитывает и не находит подвоха, и от того, что не находит, тревожится ещё больше, потому что не бывает, чтобы великая держава просила так мало и давала так много, и за этим непременно должно что-то стоять. А стояло за этим только одно, чего Чиано разглядеть не мог: что русскому и вправду не нужно от Италии ничего, кроме как чтобы она не досталась другому. Но этого Сталин ему не сказал. Это он оставил себе.

— Мне нужно снестись с Римом, — произнёс Чиано наконец.

— Снеситесь, — сказал Сталин, поднимаясь и давая понять, что ночь окончена. — Только недолго, граф. Немец слабеет с каждой неделей, и с каждой неделей выход ваш стоит дешевле, а к тому дню, когда он рухнет совсем, не будет стоить уже ничего — тогда с вами и говорить никто не станет, возьмут даром. Товар ваш портится быстро. Торопитесь продать, пока покупают.

Графа увели теми же тихими дверями, какими привели. Сталин слышал, как затихли в коридоре шаги, как хлопнула где-то далеко внизу дверца машины, как заурчал и ушёл в ночь мотор, — и остался один.

Он не стал звать никого. Подошёл к окну, отвёл штору. За стеклом лежал предутренний Кремль, серый, стылый, с той особой пустотой, какая бывает в этот глухой час между ночью и рассветом, когда даже часовой у стены стоит как неживой. Сталин любил этот час, и не за красоту, красоты в нём не было, а за то, что в этот час никто ничего от него не хотел, и можно было думать без свидетелей.

А подумать было о чём. Он проиграл эту партию начисто, так, что противник ушёл, уверенный, будто выиграл, и в этом-то и состоял выигрыш. Чиано увозил в Рим ощущение чуда: русский, у которого он готовился вымаливать снисхождение, вместо снисхождения отдал ему полсредиземноморья и не взял ничего. Пусть везёт. Пусть в Риме радуются и не могут поверить своему счастью. Чем сильнее итальянцы уверятся, что обвели русского вокруг пальца, тем крепче сделают то единственное, что ему от них нужно, — выйдут из войны и станут в стороне. Человек бережёт то, что считает своей удачей, вдвое ревнивее, чем то, за что заплатил.

И всё же спокойствия не было. Была та сосущая неуверенность, которую он не позволял себе при госте и которая наваливалась теперь, в пустом кабинете, всей тяжестью. Он отдал слово. Пообещал вступиться на конференции, которой ещё нет, за приобретения, которых, если разобраться, и удержать-то нельзя будет без драки с Лондоном. А слово, данное сегодня, придётся держать завтра, в мире, которого он ещё не видел и которым не он один будет распоряжаться. Он играл на то, что немец рухнет так, а не иначе; что заокеанский поведёт себя так, а не иначе; что итальянцы устоят и не качнутся к Западу в первый же трудный час. Слишком много «если» для одного обещания. Живой Чиано, сидевший вот тут, в этом кресле, час назад, был вещью надёжной; а всё, на чём держалось данное ему слово, было ещё впереди, в тумане, и ни одной из этих будущих вещей Сталин не держал в руках так же твёрдо, как только что держал разговор.

Он поймал себя на том, что уже прикидывает, чем подпереть обещание, если оно начнёт шататься: где надавить, чем пригрозить, что посулить, чтобы удержать Италию в стороне, когда американец придёт её обхаживать, — а придёт он непременно. И от того, что мысль эта пошла сама, привычной колеёй, стало чуть легче. Значит, не в тупик сыграл. Значит, у обещания есть подпорки, есть чем его крепить, есть куда тянуть ниточки. Просто тянуть их придётся долго, годами, и не ему одному, а тем, кто станет после, — и вот в этом, в том, что расплачиваться по сегодняшнему слову будет, может статься, уже не он, и было единственное, что по-настоящему грызло его в этот стылый предутренний час.

Он опустил штору. За окном начинало сереть по-настоящему. Ночь кончилась, а с нею кончилась и та её половина, что принадлежала только ему; дальше начинался день, и день этот был уже расписан по минутам, и в расписании не было строки для сомнений.

— Что ж, — сказал он вслух, пустому кабинету. — Посмотрим, граф, кто из нас нынче кого перехитрил.

И пошёл к столу, где под лампой ждала его следующая папка, та, которую он отодвинул ради ночного гостя и которую теперь, до прихода первых людей, ещё успевал прочесть.