Молотов пришёл в тот вечер один, без бумаг, что само по себе было необычно для человека, всегда носившего с собой готовый ответ на любой вопрос, какой могли задать. И Сталин, увидев его с пустыми руками, понял, что разговор предстоит не по обычному ведомству, а по тому, о котором знали трое.

— Читал, — сказал Молотов вместо приветствия, садясь. — То, что ты мне неделю назад дал прочесть, и то, что вчера пришло следом. Слухи держатся, и теперь их больше, чем один источник.

— Больше, — согласился Сталин. — Садись, Вячеслав. Рассказывай, что там у тебя по своим каналам, а я потом своё скажу.

Молотов сел, аккуратно, как садился всегда, и заговорил тем ровным, сухим голосом, каким докладывал даже самому себе, будто и наедине с Хозяином продолжал вести протокол.

— По нашей линии из Стокгольма пришло вот что. Американец, тот самый, что торгуется с немцем через шведов, — Молотов не назвал имени, хотя оба знали, о ком речь, — на прошлой неделе повёл себя странно. Впервые за полгода отказался говорить о поставках оружия для восточного фронта. Раньше хоть тянул, хоть жался, но говорил, торговался, набивал цену. А тут — отказался вовсе, сослался на то, что вопрос, видите ли, требует пересмотра в свете новых обстоятельств.

— Каких обстоятельств?

— Не сказал. Наши люди прикидывают так: раз он о поставках немцу молчит, а корпус его тем временем во Франции обустраивается, будто на зимовку, — то, стало быть, поставки эти ему самому скоро понадобятся. Не немцу, а тому корпусу.

Сталин прошёлся до окна и обратно, слушая, и лицо его оставалось спокойным, но в этом спокойствии не было равнодушия, а была та особая, тяжёлая сосредоточенность, с какой он выслушивал всё, что подтверждало худшее из его же собственных догадок.

— Складывается, — сказал он. — У меня то же самое, только с другой стороны подошло. Разведка донесла: корпус этот на прошлой неделе получил пополнение, не людьми — техникой. Танки, самоходки, тяжёлая артиллерия, и всё сгружали не на фронт, а вглубь, к тем самым складам, что они там второй месяц строят. Готовятся не обороняться от немца и не наступать вместе с ним. Готовятся к своему собственному делу, отдельному.

— Когда, по-твоему? — спросил Молотов.

— Не знаю, — сказал Сталин честно. — Может, через месяц, может, через три. Такие вещи готовят не спеша, наверняка, чтобы уж бить один раз и насмерть. Но готовят, Вячеслав, это я вижу ясно, и с каждой неделей всё яснее.

Молотов помолчал, обдумывая, и когда заговорил снова, в голосе его прибавилась та сухая настойчивость, с какой он умел находить в чужом рассуждении слабое место.

— Тогда я тебя спрошу прямо, как у нас заведено. Если корпус этот готовится не против нас, а против немца, — не разумнее ли нам просто ждать? Пусть они друг друга и перегрызут, а мы тем временем возьмём своё в Польше не спеша, без надрыва. Зачем спешить, если время как будто работает не против нас, а на нас?

— Затем, — сказал Сталин, останавливаясь у стола, — что время работает на нас только до того часа, когда они ударят. А после того часа оно начнёт работать на них. Подумай сам, Вячеслав. Пока корпус там стоит смирно, копит силы, — нам спокойно, нас это не касается. Но в тот день, когда он развернётся против немца, вся эта земля, что мы с тобой хотим взять тихо и по частям, вдруг окажется на кону у всех троих разом. Немец будет отбиваться от удара в спину, мы будем добивать немца спереди, а этот корпус, если он окажется хоть наполовину так силён, как выглядит по донесениям, войдёт в дело со свежими силами, не растраченными на два месяца боёв, и я не могу тебе поручиться, куда он в этой сумятице шагнёт. Может, только на немца. А может, и на всё, что плохо лежит, включая то, что мы к тому дню ещё не успеем взять.

Молотов кивнул медленно, и по этому кивку Сталин видел, что довод принят, но не до конца, что осталось что-то, о чём Молотов ещё не сказал.

— Есть ещё одно, — сказал Молотов. — Если они ударят по немцу раньше, чем мы возьмём своё, немецкий фронт против нас может попросту рассыпаться сам, без нашей крови. Не разумнее ли тогда, наоборот, подождать этого удара, чтобы он сделал за нас часть работы?

— Разумнее, — сказал Сталин, — если бы войны выигрывались разумом одним, без счёта времени. Но у меня, Вячеслав, часы тикают с двух сторон, а не с одной. С одной стороны — немец, которого мы бьём и будем бить, покуда не возьмём своё. С другой — вот этот корпус, который тоже когда-нибудь шевельнётся, и когда он шевельнётся, я хочу, чтобы Польша была уже нашей, а не спорной, не проходным двором, куда любой сильный сосед может войти по праву первого. Ждать его удара — значит отдать инициативу чужой воле, а я предпочитаю, чтобы к тому дню, когда всё это тронется, у нас уже было то, что мы хотим удержать, а не то, что мы ещё только хотим взять.

Он подошёл к карте, всё той же, испещрённой пометками последних недель, и повёл пальцем по линии фронта, застрявшей на укреплённом рубеже.

— Вот в чём вся спешка, — сказал он. — Не в том, что мы боимся немца. Немца мы дожмём, вопрос только времени и цены. Спешка в том, что доска эта, — он похлопал ладонью по карте, — может перевернуться в любой день, и я хочу, чтобы к тому дню фигуры на ней стояли так, как нужно нам, а не как получится.

Молотов встал, подошёл к карте тоже, и с минуту оба молчали, глядя на неё вместе.

— А восстания эти, — сказал Молотов, — мост, станция, — они тебе, я вижу, в этот расчёт тоже вошли.

— Вошли, — сказал Сталин. — И, признаться, вошли неожиданно для меня самого, я на них поначалу не рассчитывал вовсе, планировал одной силой, армией. А оказалось, что чем ближе фронт подходит к такому городу или узлу, тем немцу там жарче с двух сторон разом: перед ним мы, а в тылу у него свои же обиженные, что два года ждали часа. Он резервы, что нам предназначал, вынужден на такие вспышки отвлекать, а это, Вячеслав, для нас чистый выигрыш времени, и выигрыш немалый.

— Значит, темп нашего наступления теперь и от этого зависит, не только от того, сколько снарядов мы подвезём.

— От этого тоже, — согласился Сталин. — И это ещё одна причина не медлить, а, наоборот, подгонять, где можно. Чем быстрее мы идём, тем больше городов успевает подняться нам навстречу, пока фронт ещё близко и пока людям есть смысл рисковать. Остановимся мы, застрянем надолго — и та смелость, что сейчас работает на нас, начнёт остывать, потому что нет ничего глупее, чем подниматься навстречу тому, что не пришло.

Молотов отошёл от карты, снова сел, и в этом движении была та обстоятельность человека, который выслушал довод и готов теперь взвесить его целиком, не по частям.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда какое решение мне докладывать по своей линии?

— По твоей линии — молчание, — сказал Сталин. — Прежнее. Ни намёка, ни через шведов, ни через кого другого, что мы об этом корпусе знаем. Пусть американец думает, что играет втёмную, а на самом деле играет при свете, только не знает, что мы видим доску так же хорошо, как он. А по военной линии я уже распорядился: темп поднять, где только можно, не считаясь с обычной осторожностью, и восстания эти, где они случаются сами, поддерживать всем, чем можем, — быстрым подходом войск в первую очередь, потому что это самая дорогая поддержка, какую мы можем дать, и самая нужная.

— А если корпус ударит раньше, чем мы возьмём своё?

— Тогда, — сказал Сталин, и в голосе его прошла та мрачная трезвость, с какой он всегда встречал самые неприятные вопросы, — тогда мы будем брать своё уже не тихо и не по частям, а в спешке и, может статься, наперегонки. Но это будет не концом расчёта, Вячеслав, а всего лишь другим его вариантом. Я такой вариант тоже держу в уме, и он у меня тоже расписан, на случай если события пойдут быстрее, чем мы рассчитывали.

Молотов помолчал, потом коротко кивнул, тем движением, каким кончал у себя всякое обсуждённое дело.

— Тогда я пошёл, — сказал он, поднимаясь. — Своим сообщу то, что нужно, и ни словом больше.

— Иди, — сказал Сталин. — И вот что ещё, Вячеслав. Ты спросил меня давеча, не разумнее ли ждать. Сам-то ты так не думал: спросил, чтобы я сам себе ответил вслух. Знаю я этот твой приём, ты им всю жизнь пользуешься. Так вот, спасибо, что спросил. Мне это тоже нужно было — сказать вслух, а не просто держать в голове.

Молотов усмехнулся, коротко, одними уголками губ, ничего не ответил и вышел, а Сталин остался у карты один, глядя на ту самую линию фронта, что застряла на немецком рубеже, и на ту дальнюю, невидимую отсюда французскую землю, где копилась чужая сила, готовая однажды сдвинуться в неизвестную пока сторону.