Восстановление шло медленно, и, пожалуй, именно тогда между нами всеми окончательно произошло что-то, чему я до сих пор не могу подобрать удобного, безопасного названия. Мы и раньше были связаны общей бедой, работой, вынужденными союзами и постоянной борьбой за то, чтобы подземелье не сожрало само себя изнутри. Но после обвала, после Короля Пепла, после Йоргена всё это стало другим. Бранн теперь ворчал не просто как недовольный дварф, а как человек, которому слишком страшно ещё раз не успеть за тем, кого он считает своим, и потому он ярится на каждую кривую скобу, как на личное оскорбление судьбы. Я однажды застал его у восстановленного воротного узла, когда он вбивал новую металлическую пластину в косяк с таким видом, будто от этого зависит не дверь, а его собственная возможность спать.

— Ты собираешься прибить сюда весь арсенал? — спросил я.

Он не обернулся.

— Нет. Только всё, что не успел прибить в прошлый раз.

— Бранн...

Он резко повернул голову.

— Не начинай.

— Я вообще ещё ничего не сказал.

— Вот именно. Я уже знаю этот тон.

Я помолчал, потом подошёл ближе.

— Ты спас нас у ворот.

Он фыркнул.

— А Йоргена — нет.

Эти слова прозвучали так глухо, что я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Ты вернулся за ним.

— И что? — зло бросил Бранн. — Много пользы. Вернулся, посмотрел, как он идёт умирать правильно и с этим своим спокойным лицом, которого у него, между прочим, вообще не должно было быть! Прекрасное утешение.

Я опёрся плечом о стену и некоторое время молчал.

— Он знал, что ты вернёшься, — сказал я наконец.

Бранн сжал рукоять молота.

— Да знаю я! Вот что бесит больше всего.

Он ударил по пластине так, что искры брызнули в сторону.

— Он же специально посмотрел на меня так... будто всё уже решил, а мне остаётся только быть свидетелем. Ненавижу это.

— Я тоже, — признался я тихо.

На этот раз Бранн ничего не ответил. Только ещё раз ударил по металлу, уже точнее, спокойнее, и мне показалось, что в этом звоне есть всё, чего мы оба не умеем говорить.

Лира работала не меньше, но по-другому. Её усталость была тише и потому опаснее. Она почти не жаловалась, но становилась всё резче, если кто-то мешал, и временами я ловил в её взгляде ту особую пустоту, которая бывает у людей, однажды слишком близко заглянувших в собственные пределы. Я пришёл к ней в лабораторию, когда она сортировала уцелевшие ампулы, и остановился в дверях, увидев, как у неё дрожат пальцы.

— Ты когда в последний раз спала? — спросил я.

Не поднимая головы, она ответила:

— Если скажу правду, ты начнёшь вести себя как заботливый начальник, а это всегда подозрительно.

— Лира.

Она всё-таки взглянула на меня и устало усмехнулась.

— Хорошо. Немного. Не достаточно. Но не из-за тебя. Из-за того, что мне всё ещё снится, как руны трещат под рукой, а я думаю, успею ли удержать их ещё на полминуты.

Я подошёл ближе.

— Ты удержала.

— Да, — сказала она. — И именно это хуже всего.

Я нахмурился.

— Что?

Она поставила ампулу на стол слишком осторожно, как будто та была не стеклянной, а состояла из её собственных нервов.

— Понимаешь, когда расчёт не сходится, это страшно. Но понятно. А когда он сходится на грани и ты видишь, что твоя смесь, которую в мирное время стоило бы немедленно закопать и забыть, действительно держит древнюю магическую конструкцию, пока рядом рушится подземелье... после этого уже труднее притворяться, что ты просто занимаешься наукой.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— И что ты теперь занимаешься?

Лира посмотрела на меня долго, устало и прямо.

— Ответственностью. К сожалению.

— Сочувствую, — сказал я.

Она вдруг тихо рассмеялась.

— Ты всем сочувствуешь именно так, будто оформляешь дополнительную нагрузку.

— Это мой управленческий стиль.

— Ужасный стиль.

— Но эффективный.

— Вот что в тебе особенно раздражает.

С Марой всё было ещё сложнее, потому что Мара, в отличие от остальных, слишком хорошо умела прятать усталость за привычной резкостью. Она всё чаще задерживалась в штабе, хотя могла бы давно уйти спать или в обход, и я делал вид, будто не замечаю, как сама уже неосознанно выбирает стул поближе к моему столу, а не к двери. Однажды ночью, когда мы вдвоём проверяли обновлённые схемы постов, она вдруг спросила:

— Ты вообще собираешься когда-нибудь признать, что почти сдох внизу?

Я поднял голову от карты.

— Очень ласковое начало разговора.

— Отвечай.

— Собираюсь. Когда закончится поток отчётов.

Она скривилась.

— Ты невозможен.

— Мне так уже говорили.

— Я серьёзно, Герхард.

Я отложил перо.

— Я тоже. Да, я почти там остался. Да, мне было страшно. Да, если бы не Йорген...

Имя повисло между нами тяжело и открыто. Впервые за долгое время никто из нас не отвернулся от него.

Мара медленно выдохнула.

— Я до сих пор злюсь, что ты пошёл вниз.

— А я до сих пор злюсь, что ты не послушалась бы, даже если бы я приказал остаться наверху.

— Конечно, не послушалась бы.

— Вот и видишь. Мы оба ужасны.

Она невесело усмехнулась.

— Это, наверное, и держит эту дыру в камне.

— Очень обнадёживающая философия.

— Зато честная.

Потом она вдруг стала серьёзной.

— Я тогда правда думала, что не вытащу тебя.

Я ничего не сказал сразу, потому что в голосе у неё было нечто такое, к чему я всё ещё не умел прикасаться без внутренней неловкости.

— Но вытащила, — сказал я наконец.

— Да, — тихо ответила она. — И лучше бы тебе не заставлять меня делать это слишком часто.

Фиска, как и положено, переживал всё через порядок. Он завёл новую полку с надписью «послеапокалиптические долги», начал вводить отдельные ведомости на восстановление, ругался на каждую потерянную бочку так, будто речь шла о прямом покушении на цивилизацию, и, видимо, именно в этом находил свой способ удерживаться в равновесии. Когда я однажды спросил, как он вообще себя чувствует, он даже не поднял глаз от реестра.

— Зависит от того, как именно ты хочешь это учитывать, — ответил он.

— Как человек.

— Отвратительно. Как бухгалтер — бодро.

— Очень тревожное разделение.

— А у нас теперь всё тревожное.

Я сел напротив него.

— Ты понимаешь, что без тебя мы бы не только не выжили, но ещё и официально были бы виноваты?

Он поморщился.

— Не говори такие вещи с утра.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся либо смущаться, либо просить надбавку. А ты не любишь ни того, ни другого.

— Справедливо.

Он перелистнул страницу и всё-таки добавил тише:

— Без тебя тоже, если уж на то пошло.

Я посмотрел на него внимательно.

— Ты сейчас проявил человеческое чувство?

— Нет, — сухо сказал Фиска. — Это была временная описка.

Кранк, конечно, оставался Кранком. Он с огромной настойчивостью требовал официально признать его вклад в оборону отдельной строкой, желательно золотыми чернилами и с формулировкой, отражающей масштаб драконьего величия. Но даже с ним всё стало иначе. После того пламени в складском секторе я уже не мог относиться к нему только как к самодовольной проблеме с крыльями. В нём по-прежнему было слишком много мелкой жадности, спеси и искренней убеждённости, что цивилизация держится исключительно на правильном отношении к золоту, но я видел и другое: он остался, когда мог бы панически рвануть в любой безопасный угол, и в решающий миг сделал больше, чем многие очень серьёзные люди в куда более внушительном размере.

Однажды он сам пришёл ко мне в кабинет, вспрыгнул на стол и важно заявил:

— Я требую внести в официальный отчёт точную формулировку: «драконье вмешательство стратегического масштаба».

— Нет, — ответил я, не поднимая головы от бумаг.

— Почему?

— Потому что это звучит как начало очень плохого судебного иска.

— А «огненное воздействие повышенной героичности»?

Я поднял на него взгляд.

— Кранк.

— Что? Я спас склад!

— И обрушил соседний тоннель.

Он возмущённо расправил крылья.

— Это была побочная архитектурная реакция!

— Именно поэтому в официальном отчёте ты значишься как «совладелец, оказавший критически полезное содействие».

Он прищурился.

— Это обидно мало.

— Это юридически безопасно.

— Ненавижу твою любовь к безопасности.

— Это взаимно.

О Йоргене мы всё ещё почти не говорили, но он присутствовал в подземелье иначе, чем любой из отсутствующих когда-либо прежде. Иногда это было в маршруте, который никто больше так точно не выбирал. Иногда — в молчании у нижних постов, где люди по-прежнему снижали голос сами собой. Иногда — во мне, когда я ловил себя на том, что почти поворачиваю голову, собираясь спросить его мнение о перестановке караула, и только через секунду вспоминаю, что больше спрашивать не у кого. От этого воспоминания внутри каждый раз оставался тупой след, как от удара, который вроде бы уже давно пришёлся, а тело всё ещё не хочет верить, что боль — это и есть новая норма.

И вот однажды поздним вечером, когда кабинет был уже более или менее восстановлен, а я сидел за столом и пытался привести в порядок сразу три отчёта, две жалобы и один особенно мерзкий проект нового журнала по учёту нестандартных обязательств, я открыл дверь и увидел на верхней полке слева человеческий череп. Некоторое время я просто стоял, глядя на него так, будто одной силой начальственного раздражения могу заставить мир признать: нет, это уже перебор даже для нас. Череп был обычный и в то же время слишком узнаваемый, потому что тонкие рунические линии у виска не оставляли места для сомнений. Я подошёл ближе, ощущая внутри не страх даже, а какое-то почти обидное, болезненное сжатие, и тихо сказал:

— Нет. Даже не начинай.

Сзади раздались шаги Мары. Она вошла, увидела, куда я смотрю, и остановилась.

— Почему у тебя на полке череп? — спросила она автоматически, а потом сама же осеклась. — Подожди... это...

Я кивнул, не в силах сразу говорить.

Мара подошла ближе, долго смотрела на руны, а потом выдохнула так, будто в ней самой что-то сорвалось.

— Вот ведь упрямая костлявая дрянь, — пробормотала она.

Я коснулся кости пальцами. Холодной, реальной.

— Да, — ответил я. — Похоже, он всё-таки нашёл способ не оставить меня в покое.

— И тебя это, конечно, ужасно раздражает.

Я посмотрел на неё.

— Конечно.

Она скрестила руки на груди и очень внимательно на меня уставилась.

— Врёшь.

Я хотел ответить чем-то привычно сухим, но не смог.

— Да, — сказал я после паузы. — Вру.

Мы не стали убирать череп. Ни в тот вечер, ни на следующий, ни позже. Он просто остался на полке, между журналом артефактов и коробкой с печатями, как будто всегда был частью кабинета, как будто сам кабинет наконец признал, что в подземелье некоторые вещи важнее нормальности. Иногда Мара заходила и машинально бросала на полку быстрый взгляд. Однажды Бранн, увидев его, застыл в дверях так резко, что я сразу понял: сейчас будет либо тишина, либо что-то очень тяжёлое.

— Это... он? — спросил он, и в голосе его не было ни злости, ни грубости, только какая-то почти опасная пустота.

— Да.

Бранн подошёл ближе, долго стоял молча, потом вдруг хрипло сказал:

— Ну и дрянной же у тебя вкус на возвращения.

Я усмехнулся уголком рта.

— Это мой кабинет. Он приходит сюда, потому что знает: здесь хуже всего с покоем.

Бранн глянул на меня искоса.

— А ты доволен.

— Нет.

— Врёшь хуже, чем обычно.

Он ещё секунду смотрел на череп, потом тихо, почти грубо, как будто боялся сказать мягче, добавил:

— Рад, что он... ну... хоть как-то.

Я кивнул.

— Я тоже.

После этого Бранн резко отвернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Но мне почему-то стало легче именно из-за этой неловкой дварфийской полуфразы, в которой было больше настоящего чувства, чем во многих правильных речах.

Прошли недели. Подземелье медленно училось быть собой заново, а я всё чаще ловил себя на том, что привык к черепу на полке почти так же, как когда-то привык к самому Йоргену в коридорах. Иногда мне казалось, будто он смотрит. Иногда — что я уже схожу с ума от недосыпа и отчётности. Иногда я почти говорил вслух какую-нибудь язвительную реплику просто потому, что хорошо представлял, какой сухой ответ услышал бы в прежние времена. Но ничего не происходило.

До той ночи.

Я снова засиделся допоздна. Бумаги лежали передо мной целыми стопками, лампа горела тускло, за верхней шахтой стояла тёмная, глухая ночь, и подземелье, что особенно настораживало, молчало почти мирно. Я разбирал журнал древних аномалий, пытался внести туда последние данные без желания разорвать книгу пополам и в какой-то момент понял, что уже минуту смотрю в одну и ту же строку, совершенно не понимая, что там написано. Я потянулся убавить свет, и именно тогда услышал сухой щелчок.

Замер.

Очень медленно повернул голову.

В одной глазнице черепа тлел тусклый красный огонёк.

На миг у меня внутри всё оборвалось и тут же болезненно, почти дико сжалось обратно. Меня накрыло сразу всем: шоком, облегчением, злостью, неверием и каким-то таким неуместным счастьем, что я едва не рассмеялся прямо на месте. Мир, который столько раз уже пытался нас добить, снова оказался достаточно безумен, чтобы вернуть мне голос того, кого я уже учился терять окончательно.

Я только и смог устало сказать:

— Конечно. Почему бы и нет.

Череп чуть повернулся. И голос, хриплый, недовольный, до боли знакомый, прозвучал так просто, будто мы вовсе не пережили обвал, древнюю печать и смерть:

— Начальник, у нас снизу снова стучат.

Я уставился на него.

Потом медленно откинулся на спинку кресла и закрыл лицо ладонью.

— Йорген, — сказал я глухо, чувствуя, как внутри одновременно поднимаются смех и почти настоящая дрожь, — если это твоя идея красивого возвращения, я официально считаю её отвратительной.

Из коридора немедленно донёсся голос Мары:

— С кем ты там разговариваешь?

Я ещё не успел ответить, как она уже распахнула дверь, заглянула внутрь, увидела огонёк в глазнице и застыла на месте.

— О нет, — очень медленно произнесла она. — Только не говори, что это теперь будет регулярно.

Череп повернулся чуть в её сторону и совершенно сухо сказал:

— Если снизу продолжат вести себя без уважения к режиму тишины, возможно, да.

Мара несколько секунд молчала, потом резко выдохнула:

— Вот теперь я точно слишком устала.

На шум почти сразу явился Фиска, за ним — Бранн, а следом, разумеется, и Кранк, потому что ничто так не притягивает это существо, как возможность оказаться в центре чужого потрясения.

— Почему все стоят у кабинета? — начал Кранк, протискиваясь вперёд. Потом увидел полку. Потом огонёк. Потом открыл пасть. — Это что, говорящий череп?

— Да, — мрачно сказал я. — И я почему-то даже не удивлён.

Бранн шагнул в комнату, увидел Йоргена и застыл так, как будто мир только что снова ударил его под дых. Но на этот раз он быстрее справился с собой.

— Ну конечно, — хрипло сказал он. — Конечно, ты и тут нашёл способ вернуться без нормального доклада.

— Привычка службы, — ответил Йорген.

Бранн на секунду зажмурился, потом нервно, почти зло усмехнулся.

— Чтоб тебя.

Фиска же, к моему великому и мрачному удовольствию, первым делом сказал вовсе не что-то возвышенное.

— Подождите, — очень серьёзно произнёс он. — Если Йорген теперь официально череп на полке, мне нужно понять, в какой раздел учёта это вносить.

Я уставился на него.

— Ты невозможен.

— Нет, — сухо сказал Фиска, не сводя глаз с полки. — Я последователен. Это разные категории.

Кранк взвился:

— И почему все воспринимают это так спокойно?! У вас буквально ожил череп!

Мара перевела на него тяжёлый взгляд.

— Кранк, после всего, что было, оживший череп — уже не первая строка в списке странностей.

— Но он разговаривает!

— И иногда, — сухо заметил Йорген, — говорит полезные вещи. В отличие от некоторых.

Кранк задохнулся от возмущения.

— Я не обязан терпеть насмешки от мебели!

— Он всё тот же, — пробормотал я, и в голосе у меня, к собственному удивлению, прозвучало больше тепла, чем я собирался позволить при свидетелях.

Мара это услышала и, конечно, ничего не сказала. Только уголок её рта едва заметно дрогнул.

Я поднялся, подошёл к полке и посмотрел на череп в упор.

— Ладно, — сказал я. — Начнём с главного. Что значит — снизу снова стучат?

Красный огонёк в глазнице чуть усилился.

— То и значит, начальник. Из глубинного контура идёт ритмичный звук. Не обвал. Не естественное смещение. Кто-то или что-то бьёт изнутри по старому камню.

Тишина в кабинете стала тяжёлой и густой.

Первой её нарушила Мара.

— Ну конечно, — сказала она с мрачной обречённостью. — А я уже почти успела поверить, что нам дадут хотя бы неделю спокойно пострадать.

Бранн хмыкнул, но без веселья.

— Неделя? Ты сильно переоцениваешь наш образ жизни.

Фиска уже потянулся к блокноту.

— Если снизу снова активность, надо заводить новый журнал.

Я повернулся к нему так резко, что он даже моргнул.

— Фиска.

— Что?

— Я тебя предупреждаю.

— А я заранее фиксирую обстоятельства.

Кранк вспрыгнул на стол.

— Если мы опять идём вниз, я требую пересмотра долевого соглашения в части героического риска!

— Сядь, — сказал я.

— Я и так сижу!

Мара фыркнула. Бранн потёр лицо ладонью. Йорген сухо произнёс:

— Начальник, если позволишь совет: лучше начать с постов и нижних заслонов. А потом уже слушать, как дракон торгуется с судьбой.

Я медленно выдохнул и неожиданно понял, что, несмотря на усталость, на раздражение, на вновь поднявшую голову тревогу, внутри меня есть ещё кое-что. Не просто готовность. Не просто привычка. Что-то гораздо более странное и, возможно, опасное — ощущение, что я снова на своём месте. Мир опять лез ко мне с очередной невозможной проблемой. Подземелье опять не собиралось становиться простым. Йорген опять был на посту, пусть и самым нелепым способом из всех доступных мирозданию. И все эти люди — измученные, упрямые, язвительные, невыносимые, мои — снова стояли в одном кабинете, готовые ругаться, считать, спорить и, если понадобится, опять держать эту каменную дыру от полного безумия.

Я посмотрел на них всех, потом на череп, потом на бумаги, которые ещё минуту назад казались мне вершиной мучения, и вдруг усмехнулся так, что Мара сразу прищурилась.

— Что? — спросила она. — У тебя опять идея?

— Хуже, — сказал я. — У меня должностные обязанности.

Йорген издал звук, подозрительно похожий на сухой смешок.

— Тогда, начальник, боюсь, снизу им действительно не повезло.