Бранн посмотрел на нас обоих с выражением человека, которого только что пригласили на собрание, где люди добровольно обсуждают технические детали общего помешательства.

— Переведите на язык, в котором нет «теоретически» и «вынужденной материализации».

Я перевёл.

— Мы выманим его в камеру. Там Лира даст алхимический дым, который сделает его менее расплывчатым и более... уязвимым к форме. Старые военные механизмы перекроют отходы. Руны замкнут контур. Кранк даст пламя в нужный момент, чтобы закрепить реакцию и перегреть внутренний поток. Вентиляция потянет дым так, чтобы он не разошёлся по всему подземелью раньше времени. А договор с Кранком...

Я сделал паузу.

Кранк подозрительно прищурился.

— Я заранее против.

— ...даёт нам право на принудительное использование огненных и имущественных ресурсов совладельца в случае угрозы полному уничтожению объекта.

Несколько секунд царила почти благоговейная тишина.

Потом Кранк подпрыгнул на месте.

— Это был декоративный пункт!

— Он был юридический, — сухо сказал Фиска, уже листая копию договора. — И, к моему невыразимому восторгу, сформулирован достаточно широко. В условиях экзистенциальной угрозы управляющий вправе требовать от драконьей стороны полное содействие в мерах по сохранению ядра подземелья.

Кранк задохнулся от возмущения.

— Кто вообще вставляет такое в соглашение?!

Я поднял руку.

— Я. Потому что даже в момент твоего чрезмерно пафосного вступления в долю у меня было дурное предчувствие.

— Это не договор, а хорошо одетый грабёж!

— Сейчас не время обсуждать эстетику права собственности, — заметил Фиска.

Мара посмотрела на меня долго, внимательно и очень нехорошо.

— Итак, если я правильно поняла, ты хочешь загнать древнего короля, состоящего из памяти войны и мёртвого подчинения, в старую вентиляционную камеру, накачать её алхимическим дымом, поджарить драконом, замкнуть рунами и надеяться, что старые механизмы не сломаются раньше, чем он успеет нас всех проклясть.

— Да.

— Ты сошёл с ума.

— Вероятно.

— Это худший план из всех, которые я слышал за всю жизнь, — мрачно сказал Бранн.

Я посмотрел на него.

— Остальные были ещё хуже.

Это прозвучало не особенно остроумно. Зато честно.

И именно честность, кажется, на мгновение всех обезоружила.

Лира первой нарушила молчание.

— Если делать, то придётся очень точно. Дым нужен в трёх слоях. Первый — чтобы дезориентировать и не дать ему свободно растечься по коридорам. Второй — связывающий. Третий... третий должен реагировать на жар, иначе вся конструкция не схлопнется.

— Сколько тебе нужно времени?

— Меньше, чем мне бы хотелось. И больше, чем у нас есть.

— Значит, работай в привычном для нас диапазоне.

Она коротко кивнула.

Бранн ткнул пальцем в чертёж механизмов.

— Эти створки не двигались, возможно, десятилетия. Центральный противовес заклинен. Половина цепей сгнила.

— Сможешь оживить?

— Если я скажу «нет», ты ведь всё равно не отменишь план.

— Не отменю.

Он сердито вздохнул.

— Тогда смогу. Но если меня придавит древним железом, я тебя после смерти найду и объясню всё о плохом руководстве.

— Становись в очередь.

Кранк всё ещё кипел.

— Я официально заявляю протест против принудительного использования драконьей природы в инженерных экспериментах!

— Протест принят, — сказал Фиска. — И будет рассмотрен, если останется объект, в котором можно хранить архив жалоб.

— Вы все отвратительны.

— Это тоже часть управленческой культуры, — заметила Мара.

Я дал им ещё несколько минут ругаться, считать, прикидывать, спорить и доискиваться до деталей. И пока слушал этот хаос, всё яснее понимал: безумным план делают не дым и не руны, не Кранк и не механизмы, а то, что в основе его лежит очень простая и очень отчаянная надежда — что Король Пепла всё ещё достаточно привязан к форме власти, чтобы захотеть войти туда, где, как ему покажется, наконец сомкнётся его победа.

А значит, нам нужен был не только капкан.

Нам нужен был повод.

И этим поводом становился Йорген.

***

Самым тяжёлым было не подготовить ловушку.

Самым тяжёлым было спуститься к той границе, где уже ощущалось его присутствие, и признать перед собой, что я сознательно иду навстречу существу, которое только что забрало у меня одного из лучших людей — не силой, а знанием того, кем тот был раньше.

Нижние уровни встретили нас странной тишиной. Не пустотой, нет. Пустота бывает честной. Здесь же тишина была насыщенной, как воздух перед пожаром: всё уже нагрето, всё уже готово, просто пламя ещё не показалось в проёме.

Йоргена мы увидели в центральном переходе к камере раньше, чем услышали голос.

Он стоял на полпути между нами и глубиной. Неподвижный. С прямой спиной. С руками опущенными вдоль тела. И выглядел не пленником и не стражем, а чем-то страшнее — человеком, который занял место в строю, не зная, служит ли ещё присяге или уже собственному приговору.

— Йорген, — сказал я.

Он поднял голову.

Руны на его костях горели ровно. Не бешено, как раньше, а удивительно спокойно. Это пугало больше всего.

— Командир, — ответил он.

Я не стал спрашивать, всё ли в порядке. Бывают вопросы, которые оскорбительны уже самим фактом существования.

— Мы пришли за тобой.

— Знаю.

— И?

Он чуть повернул голову, будто вслушиваясь в то, что доносилось из глубины.

— И он тоже знает.

Тогда голос наконец прозвучал.

Не отовсюду сразу, как прежде. Не через останки. Не через эхо.

Прямо впереди.

— Ты привёл ко мне весь свой гарнизон, Герхард? — спросил Король Пепла с почти ленивым любопытством. — Или это уже просто отчаяние, одетое в построение?

— Если бы я хотел впечатлить тебя построением, я бы сначала потребовал форму получше, — ответил я. — А так — да, в основном отчаяние. Очень организованное.

— В этом ты мне даже нравишься, — сказал голос. — Ты всё ещё веришь, что порядок может спасти то, что уже однажды стало пеплом.

— Нет, — произнёс я. — Я верю только в то, что иногда даже пепел можно затолкать обратно в печь, если правильно закрыть заслонку.

Рядом со мной Лира пробормотала:

— Это была ужасная метафора.

— Зато искренняя.

Йорген едва заметно качнулся.

Я увидел это первым.

И сразу понял: времени у нас меньше, чем хотелось бы.

— Сейчас, — тихо сказал я.

Лира подняла руку. В глубине боковых шахт Бранн должен был в этот момент уже бить по освобождённым стопорам. Кранк, с мрачностью государственного масштаба, ждал сигнала у верхнего канала. Гоблины задвигали малые заслонки. Новички и герои, которым выпала сомнительная честь участвовать в величайшей дурной затее моей жизни, тянули рычаги вентиляции.

И старое подземелье наконец вспомнило, что когда-то его строили не только для прибыли.

Сначала пришёл звук.

Глубокий, металлический, почти подземный рёв огромных цепей, которые после долгого молчания снова взяли на себя работу. Затем дрогнул воздух. Где-то в стенах пошли тяжёлые ходы противовесов. Камень застонал. Из боковых щелей повалил первый слой дыма — серый, плотный, с едким запахом соли, трав и чего-то такого, от чего у меня моментально запершило в горле.

— Пошло! — крикнула Лира. — Ещё немного! Не сбивать тягу!

Король Пепла впервые изменил тон.

— Что ты делаешь?

— Ошибаюсь масштабно, — ответил я. — Это мой лучший навык.

Йорген вздрогнул всем телом.

Голос позади него стал ближе, плотнее, как будто сам дым действительно начинал стягивать нечто бесформенное в контур.

Лира бросила вторую смесь. Из верхней шахты ударил поток воздуха, и серый дым резко пошёл вниз кольцом, смыкаясь по камере. Руны на старых стенах вспыхнули одна за другой — сначала тускло, потом всё ярче, как больной, которого насильно заставили вспомнить, что он ещё жив. Бранн заорал что-то неразборчивое, и тут же с грохотом начали сходиться боковые створки.

— Кранк! — крикнул я.

В ответ сверху донёсся крайне оскорблённый драконий рёв, а затем в шахту ударило пламя.

Не огромное, не сказочное — Кранк был всё же не древним чудовищем из песен, а конкретной мелкой заразой с хорошим дыханием и большим самомнением. Но этого хватило. Жар влетел в дым, и тот вдруг изменился: стал гуще, темнее, вязче, будто сам воздух решил застыть.

Король Пепла закричал.

Это был не человеческий крик. Не голос. Не звук вообще в привычном смысле.

Скорее внезапная трещина в памяти, как будто кто-то разом разорвал старую присягу, захоронение, приказ и погребальный костёр.

Йорген упал на одно колено. Руны на его костях ослепительно вспыхнули. Дым вокруг него пошёл спиралью.

— Держи! — крикнул я. — Держи, чтоб тебя!

Не знаю, к кому именно относился этот приказ — к нему, к себе, к механизмам или к самому подземелью.

На миг мне показалось, что план действительно срабатывает.

Сознательно или нет, Король Пепла стягивался в форму. Руны замыкались. Створки почти сошлись. Дым и жар делали своё дело. Даже Йорген, стиснувший собственную древнюю суть до последнего предела, всё ещё оставался на границе, не позволяя узлу пройти дальше.

А потом подземелье содрогнулось так, что я едва устоял на ногах.

Где-то далеко сверху рухнуло что-то тяжёлое. За спиной посыпались камни. Слева пошла трещина по стене — сначала тонкая, потом мгновенно расширившаяся до такой степени, что из неё ударила старая пыль и горячий воздух.

Лира побледнела.

— Нет...

— Что ещё? — рявкнул я.

Она смотрела не на нас — на руны.

— Контур слишком глубоко врос в основание! — крикнула она. — Если он схлопывается, он тянет за собой не только его — он тянет весь старый каркас!

Бранн откуда-то из дыма выдал такую ругань, что половину слов я не распознал, но смысл был ясен и без перевода.

— Герхард! — донеслось сверху от Мары. — У нас трещины по главной шахте! Всё идёт ходуном!

И именно тогда я понял весь масштаб собственной гениальности.

Мы запустили ловушку.

И она действительно начала работать.

Только вместе с Королём Пепла в неё теперь начинало проваливаться всё подземелье.

***

Мир редко рушится благородно.

До этого дня я, как и всякий человек с некоторой склонностью к воображению, мог ещё позволить себе в глубине души остатки тех красивых представлений, которые прилипают к слову «катастрофа» из старых песен, хроник и плохо написанных легенд. В них стены трескаются величественно, враг воет из бездны, люди принимают судьбоносные решения с ясным лицом, а последняя жертва обязательно совершается в светлом, почти очищающем ужасе, как будто вселенная, по крайней мере, уважает тех, кого убивает.

На деле обвал начинался с пыли в зубах.

С кашля.

С того мерзкого звука, с каким камень вдруг перестаёт быть стеной и становится просто массой, решившей двигаться вниз.

С чужих криков, которые обрываются не потому, что люди проявляют мужество, а потому, что им в горло летит мелкая известь.

С резкого понимания, что все твои планы, даже если они срабатывают, всё равно имеют отвратительную привычку делать это не в ту сторону, в какую ты рассчитывал.

Когда нижний зал содрогнулся второй раз, я уже не тратил ни мгновения на те чувства, которые в нормальной жизни принято считать человеческими. Страх, сожаление, восхищение собственным безумием — всё это можно было отложить. Осталось только действие. Кричать, двигаться, считать, кого ещё можно спасти, а что уже погибает независимо от нашего отношения к этому факту.

— Всем наверх! — заорал я так, что у самого в ушах зазвенело. — Гражданских выводить по северной лестнице! Не через главный пролёт — он пойдёт первым! Фиска, учёт на ходу, не смей никого терять в списках! Мара — мобильную группу к банкетному залу, чтобы не затоптали друг друга! Лира, если можешь хоть на минуту удержать руны — держи! Бранн...

Я осёкся.

Потому что Бранна рядом уже не было.

Он исчез в пыли раньше, чем я успел повернуть голову, и одно только это уже означало беду. Дварфы не бросают место, где механизм ещё можно спасти, если только не решили, что спасать нужно не железо.

Верхние коридоры ответили хаосом.

Люди бежали. Кто-то тащил ящики. Кто-то — детей тех самых гостей, из-за которых я уже несколько раз готов был проклясть институт семейного досуга. Новички, ещё вчера переносившие мешки и воду, теперь тащили на себе раненых, лампы, свёртки с записями и, почему-то, одну деревянную фигуру из бывшего банкетного зала, которую никто не имел права сейчас спасать, но которую всё-таки зачем-то спасали. Гоблины визжали, ругались, спорили о правильной очередности эвакуации и при этом работали как одержимые, потому что даже их природная любовь к мелкому воровству не выдерживает серьёзного обвала.

И, как это всегда бывает в самых плохих ситуациях, именно в этот момент откуда-то из бокового хода выскочил Кранк и заявил:

— Склад с припасами горит!

Я уставился на него в таком изумлении, что даже на мгновение забыл о рушащемся подземелье.

— Что значит — горит?!

— То и значит! — почти обиженно рявкнул он. — Там искра из верхней шахты, потом масло, потом паника, потом один герой уронил факел с выражением крайнего профессионального сожаления! Если склад уйдёт, у нас не будет ни еды, ни ткани, ни половины переносного запаса!

Я выругался так глубоко, что почувствовал: несколько поколений моих предков, если бы слышали, скорее всего, отвернулись бы в смущении.

— Ты можешь потушить?

Кранк вытянул шею и вдруг посмотрел на меня так серьёзно, что я мгновенно понял: сейчас будет что-то новое.

— Могу, — сказал он.

— Тогда какого чёрта ты ещё здесь?!

— Потому что если я сделаю это по-настоящему, — ответил он, и голос его стал неожиданно низким, почти взрослым, — потом не жалуйся на побочные архитектурные последствия.

Я только махнул рукой.

— Кранк, у нас уже есть архитектурные последствия размером с конец света! Иди!

Он сорвался с места.

Не смешно. Не нелепо. Впервые за всё время я увидел в его движении не раздражающую важность мелкого дракончика, а хищную прямоту существа, которое наконец перестало сдерживать собственную природу ради приличий и мелкой коммерции.

Через несколько секунд из дальнего складского сектора ударил рёв.

Настоящий.

Не тот пижонский, полуритуальный шум, которым Кранк обычно сопровождал свои показательные вспышки для впечатлительных новичков. Это был глубокий, сырой, древний звук, от которого дрогнул воздух в коридорах. А затем пришло пламя.

Оно не просто вырвалось из пасти — оно пошло потоком, длинным, густым, почти белым в сердцевине, с красно-золотыми краями. Я даже издалека почувствовал, как жар облизнул свод, как масло в складе вспыхнуло, а затем, почти сразу, провалилось в обратную сторону, сгорая слишком быстро, чтобы успеть передать огонь дальше. Кранк не тушил в обычном смысле. Он выжигал очаг до пустоты, уничтожая всё, что могло питать пожар.

— Боги, — прошептала Мара, глядя в тот проход.

— Ага, — выдохнул я. — Похоже, наш мелкий вымогатель всё это время скрывал от нас неприятный уровень полезности.

Через мгновение пол под ногами снова дрогнул, и ответ на эту полезность пришёл незамедлительно.

Соседний тоннель, перегретый, треснувший и без того державшийся на старых подпорках, рухнул с чудовищным грохотом. Камень осел так быстро, будто только и ждал достаточного повода перестать притворяться перекрытием.

Кранк вылетел из облака пыли кашляющий, обожжённый по краю крыла и с выражением крайнего оскорбления на морде.

— Я предупреждал! — заорал он.

— Ты спас склад! — крикнул я в ответ.

— И обрушил к нему нормальный подход!

— Зато теперь туда точно не сунется огонь!

— Это не тот вид похвалы, который я предпочитаю!

Но времени на обсуждение не было. Потому что снизу уже поднимался другой, куда более опасный кризис.

Лира держала руны.

Вернее, пыталась.

Я увидел её на нижнем переходе — бледную, слипшуюся от пота и пыли, с трясущимися руками и той пугающей сосредоточенностью, которая бывает у алхимиков только в двух случаях: либо формула наконец сходится, либо сейчас всё взорвётся так, что расчёт уже никому не понадобится.

В её ладони светилась ампула. Нестабильная. Я понял это ещё до того, как она заговорила, потому что устойчивые зелья не пульсируют в такт трескающемуся камню.

— Это плохая идея! — крикнул я, подбегая.

— У нас закончились хорошие! — отрезала она. — Если контур совсем развалится раньше, чем ты замкнёшь последнюю часть печати, всё, что мы уже сделали, сорвётся!

— Что это?

— Смесь на остатке связывающего раствора, солях памяти и распущенном руническом носителе! — рявкнула Лира так, будто я нарочно выбрал именно этот момент для учебного интереса. — В нормальном мире я бы даже не держала это рядом со своей лабораторией!

— А в нашем?

Она посмотрела на меня с исступлённой усталостью.

— В нашем я собираюсь влить это в полуразрушенную магическую конструкцию и надеяться, что древние инженеры были чуть умнее, чем кажется по итогам!

— Очень вдохновляет!

— Уйди с линии!

Она разбила ампулу о камень у центральной руны.