Ивель один раз промахнулась и попала в наш собственный щит. Один герой запаниковал, когда на него прямо в лицо уставился мертвец с обгоревшей половиной черепа, и отшатнулся раньше времени. Новички, подававшие мешки с песком, едва не уронили целую стопку там, где проход должен был оставаться свободным для отхода. Даже Йорген на миг задержался, словно увидел в одном из мертвецов слишком знакомый старый шлем.

Но никто не сломался один.

Вот что было важно.

Каждую ошибку подхватывал другой. Каждый страх кто-то прикрывал. Каждый срыв не становился концом сектора, потому что рядом стояли ещё двое, трое, пятеро — такие же несовершенные, такие же злые, такие же уставшие, но уже понимающие, что держатся не по отдельности, а в сцепке.

И именно поэтому мы выстояли первый нажим.

Когда щитовой ряд мёртвых упёрся в баррикаду, Бранн дал такой удар по боковой скобе, что половина конструкции рухнула не на нас, а им под ноги. На мгновение строй сбился. Этого оказалось достаточно. Ивель сверху сняла того, кто пытался подать сигнал на перестроение. Мара рванулась в образовавшуюся щель и ударила быстро, без лишней красоты, просто чтобы разорвать темп. Один из героев, тот самый молчаливый ветеран, подхватил её манёвр, но не полез дальше нужного. Йорген коротко крикнул:

— Не давить! Держать линию!

И, что удивительно, его послушали все. Даже те, кто ещё неделю назад считал бы подобный приказ проявлением трусости.

Нежить отошла. Не побежала. Именно отошла, снова прикрываясь и забирая тех, кого ещё можно было тащить.

— Сволочи учатся, — прошептал Рем, сплёвывая кровь.

— Мы тоже, — ответил я.

Это прозвучало лучше, чем я ожидал.

На короткое время даже показалось, будто мы начинаем успевать за их ритмом. Не выигрывать — для такого слова было рано. Но хотя бы понимать рисунок боя до того, как он окончательно превращается в катастрофу. Новички уже без лишних криков таскали новые доски. Гоблины, получив свои злосчастные письменные распоряжения, работали с таким деловым видом, словно осада наконец придала их жизни достойную юридическую форму. Лира разливала по бутылкам новую смесь, одновременно ругаясь на тех, кто держал факелы слишком близко. Кранк лично прилетел сообщить, что сокровищница по-прежнему под надёжной охраной и что он считает это стратегически недооценённым подвигом. Даже Фиска перестал говорить только языком дефицита и начал отдавать распоряжения тоном человека, который принял: раз уж мир рушится, его всё равно придётся описать по статьям.

И вот именно в этот момент, когда у нас впервые за всё время появилось опасное ощущение, будто порядок возможен, пришёл доклад с верхнего контура.

Посыльный был один из тех мальчишек-новичков, которых я старался держать подальше от прямого боя. Он влетел в коридор запыхавшийся, белый как мука и с совершенно круглыми глазами.

— Господин управляющий!

— Говори!

— Снаружи... не только у ворот!

У меня сразу неприятно сжалось внутри.

— Что значит — не только?

— Лаз! Верхний технический! Тот, что за старой котельной! Там шум, и... и люди уже внутри!

Несколько секунд никто не двигался.

Потому что все поняли смысл мгновенно.

Пока мы держали внутренние коридоры, компания или её люди нашли другой путь. Не штурм главного входа, не официальное «спасение» через парадные ворота, а обход. Тайный, быстрый, рассчитанный именно на то, что наше внимание будет приковано к нежити.

Два врага. Один бьёт в лоб. Другой входит с тыла.

— Сколько? — резко спросил я.

— Не знаю! Но видели свет и слышали голоса! Не наши!

Мара выругалась первой.

— Я же говорила, что они полезут не через главный вход.

— Я тоже говорил, — мрачно заметил Фиска. — Просто в менее воодушевляющей интонации.

— Сейчас не время.

Я уже разворачивался к лестнице.

— Йорген, держишь этот сектор. Бранн — с ним. Рем, не давать расползаться линии. Ивель — половину внимания наверх, половину на коридор. Мара со мной. Двое героев — на верхний технический. Лира, если они уже внутри, мне нужен дым в узких проходах и свет на развилках. Не жги всё подряд, если можешь.

— Если могу? — мрачно переспросила она. — Как оптимистично.

— Старайся в рамках пожарной сдержанности.

— Ненавижу, когда ты шутишь перед плохими новостями.

— Это не шутка. Это экономия нервов.

Мы рванули вверх так быстро, что один из гоблинов едва успел прижаться к стене со своим ящиком гвоздей. В верхнем техническом секторе всегда было тесно, душно и неудобно: трубы, старые каналы отвода жара, полуразобранные сервисные ходы, остатки кладки, которую прежние владельцы то ли собирались расширять, то ли, наоборот, спрятать. Идеальное место для тех, кто хочет проникнуть внутрь незаметно и не слишком заботится о том, что будет дальше.

Шум мы услышали ещё до поворота.

Не бой. Пока нет.

Приказные голоса. Металл по камню. Короткое, чужое: — Быстрее. Закрепить здесь.

Люди компании.

Внутри.

Я остановился на секунду у тёмной развилки, вслушиваясь. Мара рядом уже сжимала ножи так, будто они были продолжением злости, а не оружием. Двое героев позади дышали слишком часто, но, к чести их, не отступили.

— Они реально пролезли, — тихо сказала Мара.

— Да.

— Ну хоть кто-то сегодня уважает нашу архитектуру.

Я выглянул за угол.

В узком сервисном коридоре горели два закрытых фонаря. Трое вооружённых людей уже стояли внутри, четвёртый возился у спуска, видимо, помогая остальным подниматься по верёвке. На плащах — цвета компании. На движениях — не паника, а деловая сосредоточенность людей, которые идут не спасать, а занимать.

Их было пока немного.

Первый внешний отряд. Разведка или передовая группа.

Но они уже были внутри.

А значит, война окончательно перестала быть осадой только изнутри.

— Что делаем? — спросил один из героев едва слышно.

Я не сразу ответил.

Потому что в эту секунду ясно понял сразу две вещи.

Первая: если сейчас ударить быстро и тихо, есть шанс сбросить их обратно в лаз раньше, чем они закрепятся.

Вторая: даже если мы это сделаем, лаз уже найден. И то, что один внешний отряд проник внутрь, означает лишь начало, а не случайность.

Я медленно выдохнул и поднял руку, показывая готовность.

— Делаем так, — сказал я. — Первый ряд — по моему знаку. Живыми брать только если это не стоит нам прохода. Главное — не дать им развернуться.

Мара коротко усмехнулась.

— Вот это уже разговор.

Я смотрел на людей компании в нашем техническом ходе и чувствовал, как внутри поднимается знакомое холодное состояние, в котором вся злость вдруг становится полезной.

Потому что теперь всё было предельно просто.

Нежить шла снизу. Компания входила сверху. А между ними стояло моё подземелье.

И я больше не собирался никому делать вид, что это просто спор о собственности.

***

Если бы кто-нибудь в начале всей этой истории сказал мне, что однажды судьба подземелья будет зависеть от дварфа, который в первый месяц работы здесь больше всего хотел выбить к чертям главные ворота просто из принципа, я бы, вероятно, посоветовал этому человеку меньше пить и чаще думать.

Но война любит такие насмешки.

Именно Бранн в ту ночь стал между подземельем и проломом.

А ворота, которые он когда-то называл «переоценённым хламом для показухи», внезапно оказались тем самым местом, где окончательно проверяется, чего стоит не металл сам по себе, а человек, который его понял.

Главный проход был странной точкой в нашей обороне. Снаружи — компания, по-прежнему разыгрывающая спектакль с готовностью к спасению. Изнутри — опасность не меньшая: если внешний отряд сумеет закрепиться через технические лазы и открыть запоры, весь фронт у ворот окажется бессмысленным. Но именно поэтому главный проход нельзя было бросить. Он оставался символом, реальной преградой и последним аргументом в любой будущей попытке сказать, будто мы «добровольно допустили внешние силы для совместной стабилизации».

Я как раз возвращался с верхнего технического сектора после первой стычки с проникшей группой компании — короткой, злой и не до конца решённой, потому что двоих мы сбросили обратно, одного ранили, а ещё двое всё-таки успели уйти глубже в переплетение служебных ходов, — когда снизу пришёл новый сигнал.

Не тревога. Не обычный вызов на рубеж.

Ударный код Бранна.

Три тяжёлых удара по металлу с длинной паузой.

Он не любил тратить сигналы без причины. А этот означал только одно:

на ворота давят всерьёз.

Я рванул туда сразу, даже не дожидаясь полного доклада.

По дороге мне навстречу уже бежали люди. Кто-то — с мешками песка. Кто-то — с цепями. Кто-то — с охапкой старых щитов, будто надеялся в последний момент переделать историю кузнечным энтузиазмом.

Когда я добрался до главного прохода, сразу понял: Бранн не просто держит дверь. Он превратил её в произведение злого инженерного искусства.

Главные ворота сами по себе были крепкими, но не выдающимися. Старое дерево, железные полосы, внутренние скобы, добротная массивность без особого изящества. Такие створки хороши против спонтанной паники, грабителей средней решимости и посетителей, которые не хотят платить повторно за вход. Против внешнего силового давления, рассчитанного и упорного, они должны были продержаться недолго.

Если бы оставались только воротами.

Но Бранн за последние сутки успел нарастить на них целый второй смысл.

Позади створок теперь стояла собранная им конструкция из старых щитов, перевёрнутых железных стоек, цепей, снятых с грузовых механизмов, и трёх перекладин, которые я ещё утром считал частью бесполезной складской рамы. Всё это было стянуто, сцеплено, расклинено и притянуто к боковым гнёздам так, что ворота больше не открывались в обычном понимании. Они стали сердцем внутреннего упора, где каждый толчок снаружи гасился не одной плоскостью, а несколькими уровнями сопротивления.

— Бранн! — крикнул я.

Он стоял прямо у центральной скобы, весь в поту, пыли и металлической крошке, с молотом в одной руке и коротким ломом в другой.

— Вижу тебя! — рявкнул он, даже не оборачиваясь. — Если пришёл любоваться, стой подальше, тут сейчас будет некрасиво!

В тот же миг в створки снаружи ударило что-то тяжёлое.

Весь проход вздрогнул. Цепи заскрежетали. Один из верхних щитов прогнулся, но не сорвался. Конструкция Бранна глухо застонала — и выстояла.

— Таран? — спросил я.

— Или переносной ломовой брус! — крикнул один из наших людей.

— Какая разница! — отозвался Бранн. — Всё равно бьют без вкуса!

Он шагнул к левой стойке, быстро вбил дополнительный клин, потом, как будто вспомнив что-то на ходу, рванул цепь в верхнем креплении. Я только теперь заметил, что часть нагрузки он распределил на боковую арку, используя старые щиты как пружинящий слой. Не в красивом смысле — скорее в смысле «если мир хочет быть грубым, я тоже могу». Дерево ворот принимало первый удар, железо и щиты — второй, цепи уводили импульс в камень, а скобы не давали всей массе сложиться внутрь.

— Это ты когда придумал? — спросил я, перекрывая грохот.

Бранн на миг всё-таки оглянулся, и в его лице было что-то почти оскорблённое.

— Когда понял, что нормальной двери у нас нет, а умереть из-за плохой инженерии мне не нравится!

Снаружи снова ударили.

На этот раз сильнее.

Каменная пыль посыпалась с верхней кладки. Один из помощников отшатнулся. Мара, только что успевшая сюда добраться, коротко присвистнула.

— Ну хоть кто-то сегодня вкладывает душу в работу.

— Это не душа! — рявкнул Бранн. — Это уважение к нагрузке!

Я быстро оценил обстановку.

Если компания всё-таки решилась давить главный проход, значит, либо Мельх потерял возможность их задерживать, либо Седрик нашёл формулировку, при которой «вынужденное силовое проникновение ради спасения жизней» уже можно продавить. Оба варианта были плохими. Но прямо сейчас юридическая красота вопроса интересовала меня меньше, чем трещина, которая медленно ползла по правой внутренней стойке.

— Сколько выдержит? — спросил я.

Бранн прищурился, глядя на металл так, будто тот обязан был честно отчитаться перед ним сам.

— Если будут бить в одном ритме — долго. Если догадаются сменить угол и начнут работать по нижней посадке — хуже. Если у них есть умный мастер снаружи, который понял, как я перетянул вес, — совсем плохо.

Мара хмыкнула.

— Подбадриваешь, как умеешь.

— А я не певец.

Следующий удар пришёл неожиданно сбоку.

Не по центру, а ниже и правее.

Бранн выругался мгновенно.

— Вот. Нашёлся у них кто-то с головой.

Конструкция дёрнулась. Одна из цепей натянулась до визга. Верхний щит треснул по краю. Я увидел, как Бранн уже в движении — молот в сторону, лом под скобу, быстрый разворот плечом, и вот он не просто держит, а перестраивает опору прямо под давлением.

С такой работой я давно не сталкивался.

Это был уже не кузнец, не ремесленник и не просто упрямый дварф.

Это был человек, который разговаривал с металлом на языке войны.

— Подать мне второй клин! — заорал он.

Один из новичков застыл на месте, не сразу поняв, какой именно.

— Любой толстый, пока я не начал бить людей вместо крепежа!

Новичок рванулся к ящику так, будто от скорости выбора клина зависела его родословная.

Снаружи донёсся крик. Приказ. Снова удар.

На этот раз не единичный — серия.

Они пытались поймать ритм. Расшатать узлы. Найти слабый отклик.

— Не дадим! — крикнул я, хотя это было очевидно и без меня.

— Отличное наблюдение! — огрызнулся Бранн. — Ещё скажи, что дверь лучше не ломать!

— Дверь выдержит?

— Если ты заткнёшься — из принципа да!

Он взял клин, который сунул ему мальчишка, одним ударом загнал его между щитовой рамой и боковой скобой, потом перехватил цепь и буквально лёг на неё всем весом. Конструкция ответила тяжёлым скрежетом, но выправилась.

Я наконец увидел весь его замысел.

Старые щиты были не просто дополнительным слоем. Они образовывали подвижную клетку напряжения. Цепи не только держали. Они заставляли удар расходиться в нескольких плоскостях. А скобы и перекладины переводили лобовое давление в боковое, заставляя нападающих бороться не с одной дверью, а со всей аркой, полом и частью стены одновременно.

— Это же ненормально, — тихо сказала Мара.

— Это дварфий импровизированный здравый смысл, — ответил я.

Снаружи раздался новый приказ.

Потом короткая тишина.

Потом один особенно тяжёлый удар, от которого у меня на миг заложило уши.

Правую боковую стойку повело.

— Бранн!

— Вижу!

Он рванулся туда быстрее, чем, по моему мнению, вообще позволяла масса его доспеха. Лом вошёл под металлическую полосу. Молот опустился один раз. Второй. Третий. Металл загудел. Трещина не исчезла — но перестала расти.

А потом сверху что-то рухнуло.

Не ворота. И не часть внешнего удара.

Старая внутренняя балка, которую мы не успели заменить, сорвалась с гнезда и с грохотом легла поперёк заднего прохода, ведущего к воротному залу.

Пыль взметнулась так густо, что на секунду всё исчезло из виду.

Кто-то закричал. Кто-то закашлялся. Я отшатнулся, прикрывая лицо локтем.

Когда пыль начала оседать, картина стала ясна сразу и очень неприятно.

Балка не просто упала.

Она перерезала нам прямой путь к Бранну.

Он остался по ту сторону завала — в узком пространстве между воротной конструкцией и отрезанным внутренним коридором.

— Бранн! — крикнула Мара.

Из-за пыли донёсся кашель, потом злой, совершенно живой голос:

— Не орите так, я ещё не умер!

Я выдохнул, но не до конца.

Потому что следующая мысль пришла мгновенно.

Отрезан.

Он отрезан от нас.

Перед ним — ворота, по которым продолжат бить. Позади — завал, который мы не разберём быстро под таким давлением. Сбоку — узкий технический карман, слишком тесный для нормального отхода и, вероятно, уже не безопасный.

Я подбежал к балке, оценивая проход.

Бесполезно. Не успеем. Снаружи ударили снова, и конструкция Бранна ответила скрежетом, который уже начинал звучать как боль.

— Бранн, слушай меня! — крикнул я сквозь пыль. — Есть обход?

— Есть! — донеслось в ответ. — Старый смотровой лаз за правой аркой! Но он узкий и завален наполовину!

— Сможешь выйти?

Пауза.

Потом короткий смех — злой, почти весёлый.

— Если выйду сейчас, ворота сдохнут раньше меня!

Я закрыл глаза на одно мгновение.

Конечно.

Разумеется.

Он не уйдёт. Пока держится конструкция — не уйдёт. Потому что он сам в неё себя встроил, как последний живой клин.

Мара шагнула ко мне.

— Что делаем?

Я посмотрел на завал. На дрожащие под ударами ворота. На пыль в воздухе. На людей вокруг, которые уже поняли, что происходит.

И понял главное: ворота выдержали.

Но цена за это только что изменилась.

— Разбираем обход к правой арке, — сказал я. — Немедленно. Всё, что есть — туда. А пока…

Я поднял голос.

— Пока никто не даёт этим воротам остаться с ним наедине!

Из-за завала донёсся удар молота.

Потом ещё один.

И голос Бранна — глухой, злой, упорный:

— Давайте быстрее, пока я тут не начал разговаривать с дверью как с роднёй!

Но в глубине души я уже понимал: пока мы будем расчищать ему путь, дварф, который когда-то хотел выбить эти ворота к чертям, будет защищать их один.